Пушкин Слово о полку Игореве |
Страница 3 из 3 § 3. Ни один из толкователей не перевел сего места удовлетворительно. Дело здесь идет о Бояне; всё это продолжение прежней мысли: Поминая предания о прежних бранях (усобица значит ополчение, брань, а не междуусобие, как перевели некоторые. Междуусобие есть уже слово составленное), напускал он и проч. “Помняшеть бо речь първыхъ временъ усобiцъ. Тогда пущашеть i соколовь на стадо лебедъй etc.”, т. е. 10 соколов, напущенные на стадо лебедей, значили 10 пальцев, возлагаемых на струны. Поэт изъясняет иносказательный язык Соловья старого времени, и изъяснение столь же великолепно, как и блестящая аллегория, приведенная им в пример - А. С. Шишков сравнивает сие место с началом поэмы “Смерть Авелям” (Но что есть общего между манерной прозою господина Геснера и поэзией “Песни об Игоре”.). Толкование Ал<ександра> С<еменовича> любопытно (том 7, стран. 43). “Итак, надлежит паче думать, что в древние времена соколиная охота служила не к одному увеселению, но тако ж и к некоторому прославлению героев или к решению спора, кому из них отдать преимущество. Может быть, отличившиеся в сражениях военачальники или князья, состязавшиеся в славе, выезжали на поле каждый с соколом своим и пускали их на стадо лебединое с тем, что, чей сокол удалее и скорее долетит, тому прежде и приносить общее поздравление в одержании преимущества над прочими”. Г-н Пожарский с сим мнением не согласуется: ему кажется неприличным для русских князей доказывать первенство свое, кровию приобретенное, полетом соколов. Он полагает, что не князья, а стихотворцы напускали соколов, а причина такого древнего обряда, думает он, была скромность стихотворцев, не хотевших выставлять себя перед товарищами. А. С. Шишков, в свою очередь, видит в мнении Я. Пожарского крайнюю неосновательность и несчастное самолюбие (том 11-й, страница 388). К крайнему нашему сожалению, г. Пожарский не возразил. ------- “Почнемъ же, брaтie, повъсть ciю отъ стараго Владимера до нынъшняго Игоря (здесь определяется эпоха, в которую написано Слово о полку Игореве); иже истягну умь кръпостiю”. (Истянул - вытянул, натянул, изведал, испробовал. Пожарский: опоясал, первые толк(ователи): напрягши ум крепостию своею). Истянул, как лук, изострил, как меч, - метафоры, заимствованные из одного источника, “Наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя плъкы на землю Половъцькую за землю Руськую. Тогда Игорь възръ на свътлое солнце и видъ отъ него тьмою вся своя воя прикрыты, и рече Игорь къ дружинъ своей: бpaтie и дружино! луцежъ бы потяту быти, неже полонену быти” - лучше быть убиту, нежели полонену. “А всядемъ, бpaтie, на свои бръзыя комони, да позримъ синего Дону”. Суеверие, полагавшее затмение солнечное бедственным знаменованном, было некогда общим. “Спала Князю умь похоти, и жалость ему знаменiе заступи искусити Дону великаго”. - Слова запутаны. Первые издатели перевели: Пришло князю на мысль пренебречь (худое) предвещание и изведать (счастия на) Дону великом. Печаль ему заступить имеет несколько значений: омрачить, помешать, удержать. Пришлось князю, мысль похоти и горесть знамение ему удержало. Спали князю в ум желание и печаль. Ему знамение мешало (запрещало) искусити Дону великого. “Хоту бо (так хочу же, сказал) рече, копiе приломити конець поля Половецкаго(...) а любо испити шеломомь Дону”. “О Бояне, соловiю стараго времени! абы ты cia плъкы ущекоталъ, скача славiю, по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, сплетая хвалы на все стороны сего времени (если не ошибаюсь, ирония пробивается сквозь пышную хвалу), рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы”. (“Четыре раза упоминается в сей песни о Трояне, т. е. тропа Трояня, вечи Трояни, земля Трояня и седьмый век Троянов, но кто сей Троян, догадаться ни по чему не возможно”, говорят первые издатели). 5 стр., изд. Шишк<ова>. Прочие толкователи не последовали скромному примеру: они не хотели оставить без решения то, чего не понимали. Чрез всю Бессарабию проходит ряд курганов, памятник римских укреплений, известный под названием Троянова вала. Вот куда обратились толкователи и утвердили, что неизвестный Троян, о коем четыре раза упоминает “Слово о полку Игореве”, есть не кто иной, как римский император. Но и тропа Троянова может ли быть принята за Троянов вал, когда несколько ниже определяется (стр, 14, изд. Ши<шкова>): “Вступилъ Дъвою на землю Трояню (...) на синъмъ море у Дону”. Где же тут Бессарабия? “Следы Трояна в Дакии, видимые по сие время, должны были быть известны потомкам дунайских славян” (Вельтман), Почему же? “Пъти было пъсь Игореви, того (Олга) внуку” - etc. Поэт повторяет опять соображения Бояновы и, обращаясь к Бояну, вопрошает: “или, не так ли петь было, вещий Бояне, Велесов внуче?” “Комони ржуть <за Сулою; звенить слава въ Кыевъ; трубы трубять въ Новъградъ; стоять стязи въ Путивлъ; Игорь ждетъ мила> брата Всеволода”. Теперь поэт говорит сам от себя, не по вымыслу Бояню, по былинам сего времени. Должно признаться, что это живое и быстрое описание стоит иносказаний соловья старого времени. “И рече ему Буй-Туръ Всеволодъ: одинъ братъ, одинъ свътъ светлый ты, Игорю, оба есвъ Святъславличя: седлай, брате, свои бръзыя комони, а мои ти готови (готовы - значит здесь известны, значение сие сохранилось в иллирийском сл<овинском> наречии: ниже мы увидим, что половцы бегут неготовыми - неизвестными> - дорогами. Если же неготовыми значило бы не мощенными, то что ж бы значило готовые кони?), осъдлани у Курьска на переди. А мои ти Куряни свъдоми (сие повторение того же понятия другими выражениями подтверждает предыдущее мое показание. Это одна из древнейших форм поэзии. Смотри Свящ<енное писание>) къмети подъ трубами повити” (г. Вельтман <пишет: Кмет значит частный начальник, староста”>. Кметь значит вообще крестьянин, мужик. Kar gospoda stori krivo, kmeti morjo plazhaf shivo - Коль господа чинят несправедливость, крестьяне должны платиться жизнью (словенск.). 1836 |
|||||
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|