Литературный журнал геосимволистов "Мой берег". Библиотека "Символика"

Но заставить музыку служить целому ряду образов и понятий, употреблять ее как средство, что бы усилить и разъяснить их, - эта странная притязательность, заключающаяся в понятии "оперы", напоминает мне того смешного человека, который пробует подняться на воздух при помощи своих собственных рук: то, что пытается сделать этот глупец, и то, что пробует сделать опера, является совершенной невозможностью. Эта опера требует от музыки не какого-нибудь злоупотребления, а, как я уже говорил, невозможности! Музыка никогда не может стать средством, как бы ее не толкали, ни мучили, ни принуждали: даже как простой звук, как барабанный бой, на своей самой примитивной ступени она все-таки берет верх над поэзией и низводит ее до степени своего отражения. Опера, как вид искусства, является не заблуждением музыки, а скорее ошибочным представлением эстетики. Но если этим я оправдываю сущность оперы для эстетики то, разумеется, я еще очень далек от того, чтобы защищать плохую оперную музыку и плохую оперную поэзию. Самая плохая музыка, в противоположность лучшей поэзии, может еще означать дионисическую первооснову мира, а самая плохая поэзия при самой лучшей музыке может быть слепком, зеркалом и отражением этой первоосновы - это также верно, как и то, что даже единичный звук, в противность образу, уже дионисичен, а единичный образ вместе с понятием и словом, в противность музыке, уже аполлоничен. Да, даже плохая музыка вместе с плохой поэзией может поучать нас о сущности музыки и поэзии.

Так, Например, когда Шопенгауер чувствовал "Норму" Беллини как осуществление трагедии в семье музыки и поэзии, то он имел на то право в силу своего дионисо-аполлоновского возбуждения и самозабвения, потому что он ощущал музыку и поэзию в их самом общем, как бы философском значении, как музыку и поэзию вообще6 вместе с тем он показал этим суждением мало развитой, т.е. лишь исторически сравнивающие вкус. Для нас, раз мы в этом разборе намеренно стараемся избегать всякого вопроса об исторической ценности художественного явления и пытаемся схватить лишь само явление в его неизменном, как бы вечном значении и, стало быть, также в его высшем типе, - для нас этот род искусства, каковым является опера, имеет такие же права, как и народная песня, поскольку мы находим в обоих соединение дионисического начала с аполлоновским и может допустить для оперы, именно для высшего типа оперы, такое же происхождение, как и для народной песни. Но поскольку исторически нам известная опера с самого начала имеет совершенно другое происхождение, нежели народная песня, мы отвергаем эту "оперу", но считаем, что она относится к только что защищенному нами оперы так, как относятся марионетки к живому человеку.

Как верно то, что музыка никогда не может быть средством и служить тексту, но обязательно берет верх над текстом, так же несомненно что она будет плохой музыкой, если композитор пугливым взглядом на слова и жесты своих марионеток будет ослаблять всякую дионисическую силу, возникающую в нем. Если автор оперы ничего не дал композитору, кроме обычных схематичных фигур с их египетской равномерностью, тогда значение оперы будет тем выше, чем свободнее, независимее, дионисичнее развивается музыка и чем более она презирает все так называемые драматические требования. Правда, что опера в этом смысле будет в лучшем случае лишь хорошей музыкой и только музыкой: в то время как разыгрываемое при этом фиглярство является как бы фантастической облицовкой оркестра, прежде всего его самого главного орудия, певца, от которого одаренный смыслом человек смеясь, отвернется. Если же большая часть публики наслаждается именно им, а музыку при этом только терпит, то такая публика похожа на тех людей, которые раму хорошей картины ценят выше, чем последнюю. И стоит ли патетически или просто даже серьезно опровергать эти наивные заблуждения?

Но какое значение будет иметь опера как "драматическая музыка в ее наибольшем отдалении от чистой, самодовлеющей, исключительно дионосической музыки? Представим себе яркую, страстную, захватывающую зрителя драму, которая уже просто как действие уверена в своем успехе; что же может тут добавить "драматическая" музыка - если она не убавит? Но, нет, она, во-первых, много убавит: потому что каждый раз, когда дионисическая власть музыки завладевает слушателем, она затуманивает зрение, видящее действие драмы и уходящее в выступающее перед ним индивидуальности; слушатель теперь забывает драму и только тогда начинает опять следить за ней, когда дионисические чары отпускают его. Но поскольку музыка заставляет слушателя забыть о драме, она не является еще "драматической" музыкой: какова же та музыка, которая не должна иметь никакой дионисической власти над слушателем? И как возможна такая музыка? Она возможна как чисто условная символика, в которой условность истощила всю естественную силу, как музыка, которая низвела себя до средства напоминания: и цель ее действия заключается в напоминанию зрителя о том, что не должно избегнуть его внимания при созерцании драмы, подобно тому как трубный сигнал является для лошади знаком, что она должна бежать рысью. Наконец, и перед началом драмы, и в антрактах, и в скучных и неблагодарных для драматического действия местах, и даже во время высших ее моментов допускается другая, уже не чисто условная музыка напоминаний, а музыка возбуждающая, являющая стимулирующим средством для притупленных, усталых нервов. Только эти два элемента я и могу различить в так называемой драматической музыке - условную риторику с музыкой напоминаний и музыку возбуждающую, действующую прежде всего физически: так что эта драматическая музыка колеблется между трубным звуком и сигнальным рогом, подобно настроению воина, идущего в бой. Но чувство человека образованного и любующегося чистой музыкой требует маскарада для обеих злоупотребляющих музыкой тенденций; надо трубить "напоминание" и "возбуждение", но в хорошей, достойной музыке, дающей наслаждение: какое отчаяние для драматического музыканта, который вынужден маскировать барабан музыкой хорошей, но все же действующей не "чисто музыкально", а возбуждающе! И вот идет большая, тысячеголовая публика мещан и вполне наслаждается этой стыдящейся самой себя "драматической" музыкой, не замечая ни ее стыда, ни ее замешательства. Напротив того, она чувствует, что ее шкуру приятно щекочут; ее почитают во всех формах и видах, ее, избалованную, с тусклыми глазами, жаждущую развлечения, нуждающуюся в возбуждении; ее, воображающую себя образованной, привыкшую к хорошей драме и хорошей музыке как к хорошей пище, не придавая этому большого значения; ее, забывчивую и рассеянную эгоистку; сигнальными трубами, насильно, она должна быть привлечена к произведениям искусства, так как в ее голове постоянно роятся эгоистичные планы, направленные на заработок или наслаждение. Жалкие драматические музыканты! "Посмотрите поближе на ваших доброжелателей; наполовину они холодны, наполовину грубы". "Зачем, бедные глупцы, вы беспокоите ради такой цели прелестных муз?" А что эти последние обеспокоены ими, даже подвергнутые пытки и мучению - этого не отрицают они сами, откровенно несчастные!

Мы предполагали страстную, захватывающую слушателя драму и без музыки уверенную в своем действии: я боюсь, что то что в ней является "поэзией", а не настоящим "действием", будет относится к настоящей поэзии как драматическая музыка относится к музыке вообще, т.е. будет поэзией напоминания и возбуждения. Поэзия будет служить средством, чтобы условно напоминать о чувствах и страстях, выражение которых было найдено настоящими поэтами и благодаря им стало известным и нормальным. Зачем от нее требуют, чтобы в опасные моменты она приходила на помощь настоящему "действию" - будь то криминалистическая, страшная история или же феерия с превращениями, - чтобы только прикрыть грубость самого действия? Чувствуя стыд, что поэзия является лишь маскарадом, не терпящем дневного света, подобное драматическое стихотворство требует драматической музыки; и вот драматический композитор с его приверженностью к барабану и сигнальному рогу, с его страхом перед настоящей, самодовлеющей музыкой, идет навстречу убогому сочинителю подобных драм. И они глядят друг на друга и обнимаются, эти аполлоно-дионисические карикатуры, это par nobile fratrum!