В. Э. Вацуро КАРАМЗИН ВОЗВРАЩАЕТСЯ |
Страница 4 из 4 * * * Карамзин вернулся из путешествия писателем. Нужно остро ощущать специфику 1790-ых годов, чтобы за этой тривиальной на современный взгляд формулой увидеть целый комплекс сложнейших проблем. Ю.М. Лотман рассказывает, что такое самосознание писателя в России конца XVIII столетия - это целая философия жизненного поведения, как общественного, так и частного. Это проблема соотношения автора и человека, взаимодействия того и другого с читательской аудиторией и государственной властью, с коммерцией и моралью. Все эти проблемы Карамзин должен был решать сам и впервые, потому что предшественников у него не было. Он был первым профессиональным писателем в России. Уже одно это ставило его на грань войны против всех. Его поведение шокировало. “Московский журнал”, где он, молодой человек без связей и имени намеревался оценивать маститых литераторов, раздражал литературную среду. Недвусмысленная программа преобразования литературного языка с ориентацией на европейское Просвещение породила резкую враждебность. Прежние наставники его - московские розенкрейцеры - рассматривали его как ренегата. Положение его в отношении к правительству было двусмысленным. Он был связан с Новиковым, уже сидевшим в крепости, и имел дерзость напечатать оду, призывавшую правительство к милосердию. На процессе Новикова интересовались его личностью и обстоятельствами его путешествия. Он явился в Россию как раз в те дни, когда шел другой политический процесс, напугавший современников, - процесс Радищева, закончившийся смертным приговором, замененным потом ссылкой в Сибирь. Императрица, читавшая книгу, прямо связала ее идеи с “мартинизмом”, т. е. масонством, и французской революционной мыслью. Те и другие подозрения падали и на Карамзина. Вопрос о связях Карамзина с радищевским кругом и о степени его осведомленности в деталях суда приобретает поэтому особенно важное значение. Ю.М. Лотман предполагает, что Карамзин привез с собой из Лондона письмо С.Р. Воронцова к брату его, А.Р. Воронцову, который покровительствовал Радищеву и стремился всячески облегчить его судьбу - и уж во всяком случае должен был нанести ему визит (с. 205). В цитированном уже рассказе Карамзина в записи Сербиновича мы находим прямое подтверждение и этой осторожно высказанной гипотезе. “По приезде в Лондон, Николай Михайлович познакомился с графом Воронцовым, от которого имел письмо к графу, брату его. Тогда Безбородко и Воронцовы были друзья”. Может быть, и имя Безбородко, всплывшее в рассказе о событиях революции и политических разговорах у Державина совершенно неожиданно и немотивированно, в силу некоей непонятной нам сейчас логики ассоциаций, вспомнилось здесь в связи с процессом Радищева. По должности своей Безбородко подписывал решение Государственного Совета о смертной казни; по дружбе с Воронцовым предупреждал его о начале преследования и осторожно подсказывал, как погасить разгоравшееся пламя. Письмо его В.С. Попову, где он стремится представить дело не столь уж важным, о чем упоминает Ю.М. Лотман (с. 205), написано 16 июля, - тогда, когда мнение императрицы уже было ему известно. Нет сомнения, что Карамзин был осведомлен о внутриполитических обстоятельствах шире, чем нам кажется сейчас. Но Ю.М. Лотман не ограничивается установлением этого факта. Он видит в намеренном эпатаже, демонстративном и опасном, некий принцип жизненного и социального поведения. Это было воспитание собственной личности, “сотворение себя”, в сознании Карамзина прочно связавшееся с представлением о социальном и нравственном долге писателя. К богатейшему материалу книги мы можем добавить еще один эпизод, до сих пор неизвестный. В 1795 г., когда над московскими розенкрейцерами уже прошла гроза политических процессов, и они, рассеянные, подавленные, были заключены в крепость, как Новиков, или в собственные имения и дома, подобно Трубецким, Тургеневым и Херасковым, - в это время Карамзин делает почти самоубийственный шаг: он начинает ездить к Херасковым и посещает Тургеневых в их симбирском заточении. Восторженные отзывы людей, которых сторонились, как зачумленных, говорят о многом, - и Карамзин их вполне заслужил. Между тем, демонстрируя прочность личных своих привязанностей, он все дальше расходится с масонами мировоззренчески и недвусмысленно дает это понять в статьях “Московского журнала”. Но если внешние обстоятельства, в которых Карамзину приходилось “строить свою личность”, становились угрожающими, то и внутренние, касавшиеся самосознания, мировоззрения, самой интимной жизни, были не более благополучны. Карамзин переживал кризис. “Цветущий мир” его личности возникал, по слову Баратынского, “из равновесья диких сил”, из душевного смятения, из хаоса, в который, действительно требовалось внести сознательную гармонию. Анализ “кризиса Карамзина”, отразившегося в письмах Мелодора и Филалета, и “интимного” регистра его биографии - замечательные по глубине и точности страницы книги. Ю.М. Лотман обращает внимание на совмещение противоположных точек зрения на парижские события на страницах карамзинского “Московского журнала”. В ближайшее же время Карамзин напишет диалог Мелодора и Филалета, - двух ипостасей единого размышляющего субъекта - и столкнет между собой пессимистический и оптимистический взгляды на самые судьбы человечества и на идею исторического прогресса. Все идеи, выработанные веком разума, - просвещенность, гуманизм, исторический прогресс - подвергались тяжкому испытанию: конец века ознаменовался “кровью и слезами”. Это были проблемы, мучившие самого Карамзина, - и они не получали однозначного решения. Проще всего прилагать к таким произведениям готовые мерки “противоречивости” или “диалогичности”. Ю.М. Лотман с завидной независимостью от популярных моделей отказывается “прибегать под защиту формул о некоей амбивалентности или диалогичности позиции Карамзина” (с. 219). Он видит здесь рождение принципа философского скептицизма - основы толерантности, терпимости к противоположным суждениям. Это очень верно. Развертывая и конкретизируя сжатый вывод, можно вспомнить здесь и антиномическое противоречие, лежащее в основе “Острова Борнгольма”, и методологические основания “Истории государства Российского”. Карамзин отвечал критикам, обвинявшим его в односторонности заключений, что он хотел дать верную картину и открыть возможность для противоположных суждений (А.С. Стурдза. Воспоминания мои о Н.М. Карамзине. - Москвитянин, 1846, № 9-10, с. 153-154). Скептическая точка зрения звучит и в его разговорах с Д.Н. Блудовым об оценке исторических событий и лиц: надо остерегаться “собственных увлечений” и принимать во внимание “глубоко укоренившийся общий взгляд на лица и события, когда этот взгляд переходит в сознание народное” (А.Д. Блудова. Воспоминания. - Рус. архив, 1889, № 1, с. 71-72). Здесь нет возможности разбирать подробно этот важный вопрос, - и мы можем лишь только обозначить его вслед за книгой Ю.М. Лотмана. И это - далеко не единственный пример выхода биографа за пределы проблем, круг которых он очертил себе сам, в иные, более общие и глубокие сферы философии, гносеологии, социальной жизни. “Сотворение Карамзина” привлекательно не только тем, что в нем сказано, но и тем, что намечено; за индивидуальной биографией великого деятеля русской культуры ощущается сама стихия культуры, его породившей. Это в полной мере относится к страницам книги, посвященным личной и интимной биографии Карамзина. Кризисные годы затронули и ее. В 1793-1795 гг. большую часть времени он проводит в Знаменском, Орловском поместье Плещеевых. С Настасьей Ивановной Плещеевой еще до путешествия его связывала нежная дружба, нечто среднее между платонической любовью, дружеской и сыновней привязанностью: она была старше Карамзина, - к сожалению, мы не знаем, насколько. Эти отношения Ю.М. Лотман анализирует как факт культурной истории. Он рассказывает современному читателю, что такое “сентиментальная дружба” - исчезнувшая со временем форма взаимоотношений, не понимая которой, нельзя понять ни Стерна, ни раннего Гете, ни русского сентиментализма. Одно из самых выдающихся произведении русской сентиментальной прозы - “Рыцарь нашего времени” Карамзина - будет прочитано без ее учета совершенно превратно. Она входила в формы этикетного поведения, уходящие своими корнями в культуру французского салона XVII века и для сентиментальной эпохи имевшие почти такое же значение, как культ дамы в эпоху средневековья. Эти формы были пронизаны литературным началом и в свою очередь создавали литературу игры, из которой вырастали затем вещи чрезвычайно серьезные. Отсюда то внимание, с которым Ю.М. Лотман изучает детали литературного быта Знаменского, - и это изучение увенчивается открытием: во французской брошюре “Les amusements de Znamenskoe”, изданной в Москве в 1794 г. и сохранившейся, по-видимому, в СССР только в одном экземпляре, ему удалось определить записи устных рассказов Карамзина. Это второй текст, атрибутированный Карамзину в книге, и притом с абсолютной убедительностью. Вообще главы о Знаменском являются образцом принципиального теоретического осмысления личной биографии писателя; они показывают, в частности, для чего нужно изучать интимную жизнь исторического лица и как именно нужно это делать. Может быть, стоило бы упомянуть, что сочинение Н.И. Плещеевой - “Училище бедных…” (перевод книги Лепренс де Бомон), изданное в 1808 году (см. с. 270), также создавалось “под наблюдением Н.М. Карамзина” и, может быть, даже в Знаменском; “начало сего перевода, - пишет довольно осведомленный современник, - как говорят, было гораздо прежде вышеозначенного 1808 года” (Макаров М.Н. Материалы для истории русских женщин-авторов. - Дамский журнал, 1833, № 51-52. с. 147). Ю.М. Лотман очень осторожно говорит о прямых сердечных увлечениях Карамзина. Мы, действительно, “почти ничего не знаем” о них (с. 271). И все же переход литературы в любовный быт и наоборот, “превращение реальных признаний в литературный жанр” (с. 206), вероятно, стоило бы конкретизировать. Жесткий отбор материала заставил автора “Сотворения Карамзина” опустить те скудные сведения о романе Карамзина с княгиней П.Ю. Гагариной (матерью будущей жены П.А. Вяземского), которые содержатся в воспоминаниях И.М. Долгорукова (“Капище моего сердца”) и на которые он сам опирался, комментируя собрание стихотворений Карамзина (1966). Несомненно, она и есть та “княгиня”, о которой идет речь на странице 272, - и столь же несомненно, что и этот роман, отразившийся в стихах “К верной” и “К неверной”, носил ярко выраженный “литературный” характер. Здесь аскеза исследователя вряд ли оправдана. Итак, определение пути, кризис мировоззрения, кризис эмоциональный. В этом горниле завершается формирование личности, “сотворение себя”. В девятнадцатый век Карамзин входит новым человеком - таким, каким будут знать его младшие современники. * * * Последние двадцать пять лет жизни Карамзина занимают в книге менее сорока страниц. Читатель вправе жалеть об этом, - но таков замысел книги о становлении личности. Зрелый человек и мыслитель меняет свои жизненный и литературный путь. Подобно тому, как древний закон предписал киплинговскому Пуран Багату быть двадцать лет учеником, двадцать лет борцом и двадцать - главой семьи, а затем удалиться от мира отшельником, - Карамзин к середине жизни - в тридцать пять лет (или около того) женился и положил перо литератора. Отныне жизнь его будет отшельнической жизнью ученого-историка. Он выполнил свою миссию - создал “Историю государства Российского”, - но заплатил за свои подвиг тяжкую цену: окруженный друзьями и почитателями, он оставался одинок, и более того, сам ревниво оберегал свое одиночество. Это был единственный выход для человека, утратившего все иллюзии. Его уважали, но не принимали до конца ни “либералисты”, ни консерваторы. Иногда он по-человечески обижался на это непонимание, но сознавал, что такова цена внутренней свободы. Если бы он не оплатил ее, “История государства Российского”, вероятно, не была бы написана. Метафора “Дон Кихота, потерявшего надежду” организует последние главы книги. В восьмидесятые годы прошлого века А.Н. Пыпин написал замечательный труд “Общественное движение в России при Александре I”, где цитировал “Мысли об истинной свободе”, записанные Карамзиным для себя в последний год жизни. “Аристократы, сервилисты хотят старого порядка, ибо он для них выгоден. Демократы, либералисты хотят нового беспорядка - ибо надеются воспользоваться им для своих личных выгод”. Доказательства аристократов - “палица, а не книга”, сила, а не убеждение. Либералисты говорят о счастии людей. “Но есть ли счастие там, где есть смерть, болезни, пороки, страсти?" “Основание гражданских обществ неизменно: можете низ поставить наверху, но будет всегда низ и верх, воля и неволя, богатство и бедность, удовольствие и страдание” (Карамзин Н.М. Неизданные сочинения и переписка. I. СПб., 1862, с, 184-185). Итак, ищите свободу в самих себе, - только она не зависит ни от государя, ни от парламента. Ее дает мир совести и доверенность к Провидению. Эта запись возмутила либерального историка “бессодержательностью общих мест”, практически служивших только “сервилизму” (Пыпин А.Н. Общественные движения при Александре I. Изд. 4. СПб., 1908, с. 419). Мы приводим это поразительное по своей плоскости суждение не для того, чтобы с высоты нашей методологической искушенности бросить камень в выдающегося знатока и исследователя русской общественной мысли, - напротив, чтобы показать, что ни эрудиция, ни добросовестность, ни прогрессивность общественной позиции не дают возможности понять исторический текст, если подходить к нему с позиций метафизической оценочности и эмпирического “здравого смысла”, вкладывая в него современные понятия. Между тем именно так они нередко читаются и сейчас. Ю.М. Лотман совершенно свободен от этой ошибки; исторический текст для него всегда изначала “непонятен” и нуждается в дешифровке. Он не спешит оценивать; он призывает сначала уяснить систему идей, подлежащую оценке. “Общие места” Карамзина были порождением философии более напряженной и глубокой, чем просветительский историзм Пыпина: за ними стояло понимание органического и исторически неразрешимого противоречия аристократии и народа. Это был тот исторический пессимизм, который, как считает Ю.М. Лотман, привел Карамзина к переоценке всей его философии истории и к мысли прекратить работу над “Историей государства Российского”. У нас слишком мало данных, чтобы утверждать положительно, что это было обдуманное и вызревшее решение, но нет сомнений, что исторический скепсис Карамзина приобрел в его предсмертной записи почти глобальный характер. “Освобождение от иллюзий, - говорит Ю.М. Лотман, - доходит здесь до грани цинизма и одновременно политического ясновидения” (с. 312). Заметим не только отточенную лаконичность формулы, но и диалектичность суждения: биограф здесь достоин своего героя. Мыслитель подошел к краю пропасти. То, что биограф решился идти за ним, говорит не только о научной проницательности, но и о мужестве: мысли великого человека, как ни занимательно за ними следовать, могут иной раз отпугнуть своей беспощадностью. Здесь естественно было бы поставить последнюю точку в жизнеописании Карамзина. Но автор книги “Сотворение Карамзина” не может этого сделать, - ибо биография в его глазах такой же творческий акт, как и “История…", как и “Письма”. Он делает то, чего никто не делал до него: он читает предсмертные письма Карамзина как творческий документ. До сих пор на них смотрели только как на бытовые письма, где обсуждался ворос о поездке в Италию для лечения, поездке, которой уже не суждено было осуществиться. Ю.М. Лотману они раскрылись как последний этап жизнестроения, “сотворения себя”. “Захотелось разительно нового. Нового неба, новой земли <…> В Кронштадте стоял готовый к отплытию фрегат, на котором русский путешественник должен был отправиться в свое новое путешествие. Путь не был окончен. Он умер, сидя в кресле. Словно присел перед дорогой” (с. 314). * * * Наш обзор подошел к концу. За его пределами осталось многое из насыщенной фактами, событиями и мыслями книги. В ней показано самоформирование одной из самых вы дающихся личностей в культурной истории России. В ней прослежено, как этот образ Писателя и Человека усилиями Карамзина стал фактом общественного сознания. В ней раскрылась личность Карамзина с его одухотворяющим этическим пафосом, который потом уже не погас в истории русской литературы. Карамзин открыл русскому обществу историю его отечества. Но до этого он подготовил русское общество к восприятию исторических и человеческих ценностей. Он создал русского читателя и читательницу. Конечно, он делал это не один, но именно его творчество открыло пути всей последующей литературе. Но значение книги Ю.М. Лотмана не исчерпывается важностью ее содержания и даже теми открытиями, общими и частными, которые невозможно перечислить даже в обширной рецензии. Она показала, как строго научная мысль может организовать литературное повествование, став его сюжетом, и как литературное начало может сделаться органическим элементом научной концепции. "Сотворение Карамзина" продумано ученым и написано писателем, владеющим искусством изящной, ясной, свободной и эмоциональной прозы. И еще одно, последнее по месту, но не по важности. Книга Ю. М. Лотмана проникнута глубоким уважением к истории и культуре. Она написана с тем достоинством, которое воспрещает писателю оглядываться на сиюминутные "частности и местности" и всуе тревожить великие тени, превращая их в пешки в своей игре. Культурное прошлое и выдающиеся его деятели для Ю. М. Лотмана - самостоятельная и самодостаточная величина, которая требует к себе бережного отношения и заслуживает нашей любви и гордости; в тоне его рассказа о них слышатся совершенно личные и даже какие-то ностальгические нотки, словно от нас ушли люди, которых мы знали и любили. Это чувство - быть может, лучшая дань памяти Карамзина. Источник текста - сайт Vivos Voco!. |
||||||
|
|