Ю. М. Лотман ПАМЯТЬ КУЛЬТУРЫ. ИСТОРИЯ И СЕМИОТИКА |
Страница 3 из 3 Ни в русской народной, ни в средневеково-книжной традиции Руси подобные тексты нам неизвестны: договор возможен только с дьявольской силой или с ее языческими адекватами (договор мужика и медведя). Это, во-первых, накладывает эмоциональный отсвет на договор как таковой - он лишен ореола культурной ценности. В рыцарском быту Запада, где отношения с богом и святыми могут моделироваться по системе "сюзерен-вассал" и подчиняться условному ритуалу типа посвящения в рыцари и служения Даме, договор, скрепляющий ритуал, жест, пергамент и печати осеняются ореолом святости и получают высший ценностный авторитет. На Руси договор воспринимается как дело чисто человеческое (в значении: "человеческое" как противоположное "божественному"). Введение крестного целования, когда необходимо скрепить договор, свидетельствует именно о том, что без безусловного и внедоговорного божественного авторитета он недостаточно гарантирован. Во-вторых, во всех случаях, когда договор заключается с нечистой силой, соблюдение его греховно, а нарушение - спасительно. Именно в общении с нечистой силой выступает условность словесно-знаковой коммуникации, позволяющая пользоваться словами для обмана. Возможность различных толкований слова (казуистика) также отождествляется не с выяснением его истинного значения, а с желанием обмануть. Ср. эпизод из сказки "Змей и цыган" Змей и цыган договорились соревноваться в свисте: Змей как свистнул - со всех деревьев лист осыпался. "Хорошо, брат, свистишь, а все не лучше моего, - сказал цыган. - Завяжи-ка наперед свои бельцы, а то как я свистну - они у тебя изо лба повыскачат". Змей поверил и завязал платком свои глаза: "А ну, свисти!" Цыган взял дубину да как свистнет змея по башке <...> (Афанасьев 1981-1985,1: 264). В западноевропейской традиции договор нейтрален: он может быть и хорошим и плохим, а в специфически-рыцарском варианте с его культом знака соблюдение слова делается предметом чести. Характерны сюжеты о рыцаре, соблюдающем слово, данное сатане (ср. инверсию в легенде о Дон Жуане: нарушая все обязательства религии и морали, он выполняет слово, данное статуе командора). В русской традиции договор заимствует свою "крепость" от святыни, которой поручается его хранение. Договор же, не освященный авторитетом неконвециональной власти веры, "крепости" не имеет. Поэтому слово, данное сатане (или его земным заменителям), надо нарушить. Игра словами, обнажающая условную природу знака и превращающая договор в обман, возможна в отношении к черту, змею, медведю, но немыслима в общении с Богом и миром святости. В связи с этим система отношений, устанавливавшаяся в средневековом обществе, - система взаимных обязательств между верховной властью и феодалами - получает уже весьма рано отрицательную оценку. Так, Даниил Заточник, уверяя князя, что "думцы" - лукавые слуги и введут своего государя в печаль, противопоставляет им идеал преданности: сам он не стыдится сравнения со псом. Служба по договору - плохая служба. Еще Петр I будет с раздражением писать кн. Б. Шереметеву, которого он подозревает в тайной симпатии к старинным боярским правам: "Сие подобно, когда слуга, видя тонущего господина, не хочет его избавить, дондеже справиться, написано ль то в его договоре, чтоб его из воды вынуть." Слова эти можно сопоставить с письмом Курбатова Петру: "Истинно желаю работать так, государю, без всякого притворства, как Богу." Сравнение это не случайно - оно имеет глубокие корни. Централизованная власть в гораздо более прямой форме, чем на Западе, строилась по модели религиозных отношений. Построенная в "Домострое" изоморфная модель: Бог во вселенной, царь - в государстве, отец - в семье - отражала три степени безусловной врученности человека и копировала религиозную систему отношений на других уровнях. Возникшее в этих условиях понятие "государевой службы" подразумевало отсутствие условий между сторонами: с одной - подразумевалась безусловная и полная отдача себя, а с другой - милость. Понятие "службы" генетически восходило к психологии несвободных членов княжеского вотчинного аппарата. По мере того, как росла роль этой лично зависимой от князя бюрократии, превращавшейся в бюрократию государственную, а также роль наемного войска князя, "воинников", психология княжеского двора делалась государственной психологией служилого люда. На государя переносились религиозные чувства, служба превращалась в служение. Достоинство определяется милостью: "Не твоя б государская милость, и яз бы што за человек?" - пишет Василий Грязной Ивану Грозному (Грязной - опричник, принадлежал к боярскому роду). Столкновение этих двух типов психологии можно проследить на всем протяжении русского средневековья. Причем если психология обмена и договора культивирует знаковость, ритуал, этикет, то религиозно-государственная позиция ориентируется на символизм и практицизм. Парадоксальное сочетание этих двух последних качеств не должно удивлять. Образец рыцарского поведения дан в русской редакции поэмы о Девгении Акрите - "Девгениевом деянии" (перевод ХI-XII вв.): богатырь Девгений решил добыть себе в жены "прекрасную Стратиговну", отец и братья которой убивали всех искателей ее руки; когда он приехал на двор Стратига, девица была одна - отец и братья находились в отлучке. Девгений мог беспрепятственно увезти свою возлюбленную, но он приказал ей остаться и сообщить отцу о предстоящем похищении. Стратиг отказался верить. Между тем, Девгений разломал ворота и, въехав во двор, <...> "начал велегласно кликати, Стратига вои зовы и сильныя его сыны, дабы видели сестры своея исхищение"... Однако Стратиг и теперь отказался верить в то, что нашелся храбрец, вызывающий его на бой. Девгений, прождав три часа напрасно, увез невесту. Однако удача предприятия вызывает у Девгения не радость, а печаль: "Велика есмь срама добыл <...>". Он добивается все же боя, в котором побеждает отца и братьев невесты, берет их в плен, затем освобождает из плена, отпускает невесту домой, едет снова свататься и теперь уже получает невесту "с великою честью". Здесь все: невеста, бой, свадьба - превращено в знаки рыцарской чести и ценно не само по себе, а в связи с трудностью ее получения - без этих трудностей она теряет ценность, бой ценится не победой как таковой, а, во-первых, победой, одержанной по определенным условным правилам, и, во-вторых, в максимально трудных условиях. Поражение и гибель при попытке выполнения невыполнимой задачи ценятся выше, чем победа и связанные с ней практические выгоды, полученные путем расчета, практической сметки или обычных военных условий. Эффектность ценится выше, чем эффективность. Безнадежная попытка Игоря Святославовича с малой дружиной "поискать града Тмутаракани" вдохновляет автора "Слова" больше, чем скромные, но весьма результативные действия объединенной дружины русских князей в 1183-1184 гг. Такова же психология и певца "Песни о Роланде". Знаковый характер поведения заставляет акцентировать момент игры: практический результат как цель действия заменяется правильностью пользования языком поведения. Так, в западноевропейском рыцарском быту, турнир становится равноценным бою. На Руси функцию турнира в быту феодала принимает охота. Она становится специфической игрой, концентрирующей знаковые ценности рыцарского боевого поведения. Не случайно Владимир Мономах перечислял свои охоты рядом с боевыми подвигами как равные предметы гордости. Поведение противоположного типа исключает условность: основным признаком его является ориентация на отказ от игры. Власть в перспективе символического сознания русского средневековья наделяется чертами святости и истины. Ценность ее безусловна - она образ небесной власти и воплощает в себе вечную истину. Ритуалы, которыми она себя окружает, являются подобием небесного порядка. Перед ее лицом отдельный человек выступает не как договаривающаяся сторона, а как капля вливающаяся в море. Отдавая себя, он ничего не требует взамен, кроме права отдавать себя. Так, Шафиров, находясь в Стамбуле и советуя после Полтавской битвы совершить вооруженную диверсию с целью похищения с турецкой территории Карла XII, писал Петру I: "<...> А хотя и дознаются, что это сделано с русской стороны, то ничего другого не будет, как только что я здесь пострадаю". Распространяя на государственность религиозное чувство, социальная психология этого типа требовала от общества как бы передачи всего семиозиса царю, который делался фигурой символической, как бы живой иконой. Уделом же остальных членов общества делалось поведение с нулевой семиотикой. От них требовалась чисто практическая деятельность (показательно, что практическая деятельность при этом продолжала в ценностном отношении котироваться весьма низко; это давало возможность Грозному называть своих сотрудников "страдниками" - они как бы низводились на степень, на которой в раннефеодальном обществе были только холопы, находившиеся вообще вне социальной семиотики). От подданных требуется практическая служба, приносящая реальные результаты. Их забота о социально-знаковой стороне своей жизни и деятельности воспринимается как "лень", "лукавство" или даже "измена". Показательно изменение отношения к охоте: из дела чести она превращается в "поносную" позорную забаву, отвлекающую от государственных дел (за государем право на нее сохраняется, но именно как на забаву). Литература 1. Имеется в виду именно мощь, а не благость, поскольку возможно религиозное, в указанном выше смысле, поклонение и злым силам. 2. Сравни противоположное мнение св. Августина, согласно которому конечное спасение или проклятие человека не зависит от его добродетели, а целиком определяется произволом Бога. |
|||||
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|