Ю. Б. Виппер О НЕКОТОРЫХ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМАХ ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ |
Страница 4 из 4 Вернемся, однако, к вопросу о направлениях и их роли в динамике развития литературных эпох. Прежде всего необходимо поставить вопрос: когда зародились литературные направления, существовали ли они всегда? Я присоединяюсь к мнению тех исследователей, которые считают, что литературные направления (типа классицизма, сентиментализма, затем романтизма, реализма и т. д.) возникли в Новое время и что, скажем, применительно к Средним векам об их существовании говорить преждевременно. Становление направлений было обусловлено возрастающей дифференциацией литературной жизни, в свою очередь порожденной дифференциацией и усложнением общественной борьбы [23]. В развитии литературы Средних веков роль определяющей единицы, если так можно выразиться, играют жанровые пласты, несущие на себе ярко выраженный отпечаток своей сословной принадлежности: народное эпическое творчество, церковная литература, героический эпос, рыцарский роман и куртуазная лирика, городская сатира и дидактика, песни вагантов. В XVI столетии (я ограничусь примерами, почерпнутыми из истории французской литературы, но убежден, что они показательны и для целого ряда других западноевропейских литератур) положение меняется. Мы имеем дело с проблесками новых тенденций. Что касается спора Маро и поддерживавших его литераторов гуманистической ориентации с Сагоном, то тут еще рано говорить о предвестиях борьбы художественных направлений. Речь идет об ином: о столкновении писателей, вдохновляющихся передовыми веяниями эпохи, с литератором, прислужником ретроградных общественных сил, не брезгующим никакими средствами, вплоть до прямого доноса, для того, чтобы очернить и погубить своего противника. Качественно иной представляется ситуация, сложившаяся в развитии французской поэзии к середине столетия. В острой полемике, развернувшейся вокруг вопроса о путях развития родной литературы, методов, средств ее обновления, столкнулись две точки зрения и две различные группы литераторов. Одна стояла за медленную и постепенную эволюцию традиций, восходивших к Маро (Себилле, Дезотель, Бартелеми Ано); другая выступала с требованием решительной ломки установившейся художественной системы и ее кардинальной трансформации путем подражания древним (Дю Белле, Ронсар и их соратники). Однако и в данном случае вряд ли можно говорить о борьбе направлений в подлинном смысле этого слова. Слишком кратковременной была вспышка идейного единоборства. Уже очень скоро обе стороны как бы пошли друг другу навстречу. Более непримиримый характер носит борьба Дю Белле и Ронсара с нарочитым дилетантизмом и петраркистской условностью придворной поэзии и, в частности, с таким ее примечательным представителем, как Меллен де Сен-Желе. Подобное столкновение, столкновение поэзии, претендующей на пророческую миссию, на роль глашатая истины и общенациональных устремлений, и поэзии, ставящей перед собой ограниченную цель служить одним из украшений придворного быта, было явлением новым в истории французской поэзии XVI столетия. Трудно представить себе его участником Маро. Ведь он сам освободился от влияния тяжеловесности "великих риториков" и обрел многие отличительные черты своего творческого облика - чувство художественной меры, изящество и остроумие, умение живо вести повествование, тонкую наблюдательность, - именно находясь с 1519 по 1526 год на службе при дворе Маргариты, будущей королевы Наваррской. Что же касается Дю Белле и Ронсара, то они вступают в прямой конфликт с литераторами типа Меллена де Сен-Желе, причем с их стороны конфликт носит принципиальный характер. Однако пристальное рассмотрение эволюции Ронсара в целом, его неоднократные вынужденные уступки придворным вкусам в годы царствования Карла IX, его творческое соревнование с поэтом-маньеристом Депортом показывают, что применительно к французской поэзии XVI столетия нельзя еще говорить четко о выраженном процессе становления различных направлений, а лишь о задатках, вспышках - пусть и значительных и ярких - этого процесса. Другое дело XVII столетие. Здесь наступает новый этап в развитии интересующего нас феномена (хотя и в это время он еще далеко не окончательно сформировался). Тем не менее именно начиная с XVII столетия можно говорить о сосуществовании и борьбе самостоятельных художественных направлений как о показательной особенности литературного процесса. Шестнадцатый век не знает, например, такого четкого выделения литературных течений, какие выявляются во французской литературе XVII века, где параллельно (пусть и с чередованием определенных периодов взлетов и спадов) развиваются классицизм и различные, иногда по своей идейной ориентации весьма далекие друг от друга разновидности барочной литературы: с одной стороны, та, которая получила наименование прециозной, а с другой - так называемая "литература вольномыслия" (в ней временами находят выражение еще весьма незрелые, пародийно и натуралистически ограниченные, но все же самобытно реалистические по своей природе тенденции). При этом каждое из этих самостоятельных литературных течений (что является принципиально важным признаком направления как такового) обладает своей эстетической программой, своей литературной критикой (пусть она и не сформировалась еще окончательно как самостоятельная отрасль словесности и выступает пока в опосредованной форме как составная часть трактатов по поэтическому искусству, в виде сатиры, произведений эпистолярного жанра, в форме предисловий или подстрочных комментариев) и своими организационными центрами. Особенно важный теоретический аспект рассматриваемой проблемы заключается в ответе на вопрос: каковы основные формы соотношения между отдельными направлениями в истории литературы? В. М. Жирмунский в своем имевшем широкий резонанс докладе "Литературные течения как явление международное", который он сделал на V Конгрессе МАСЛ в 1967 году в Белграде, рассматривал направления (ренессанс, барокко, классицизм, романтизм, реализм и натурализм, модернизм и его отдельные разновидности) прежде всего под углом зрения их смены одного другим. Б. Г. Реизов в своей изобилующей меткими наблюдениями статье "О литературных направлениях" делает основной акцент на борьбе между художественными движениями, воплощающими принципиально различные художественные концепции [24]. Конечно, обе точки зрения дополняют друг друга. Вытеснение одного литературного направления другим предполагает, естественно, не мирную, автоматически осуществляющуюся смену, а определенную взаимную конфронтацию. Кроме того следует иметь в виду, что В. М. Жирмунский основную задачу своего доклада видел в доказательстве международного характера литературных направлений и международного характера последовательности их чередования в качестве неких доминант художественной жизни на том или ином этапе ее развития. К тому же в истории отдельных национальных литератур Европы действительно существуют этапы, когда роль, играемая теми или иными направлениями или стилями, приобретала столь всеобъемлющий характер, что они как бы заполняли собой целую эпоху, становясь ее знаменем. Так, например, "семнадцатое столетие" в Германии, несмотря на отдельные исключения и отклонения, представляет собой действительно век господства барокко. Применительно к Германии XVII века о барокко можно без оговорок говорить как о стиле эпохи. Другое дело, что у немецкого литературного барокко XVII столетия есть своя эволюция: барокко Флеминга и Грифиуса во многом отлично от барокко Гофмансвальдау, с одной стороны, и от барокко Гриммельсгаузена - с другой. Но это уже другой вопрос. Вместе с тем не следует думать, что взаимодействие отдельных направлений сводится обязательно к их борьбе; взаимодействие это зачастую принимает и иные, более сложные, формы. В упомянутом ранее соперничестве позднего Ронсара и Депорта столкновение разных художественных концепций принимало вместе с тем характер соревнования. Специфической и существенной формой взаимодействия направлений может быть их переплетение, способное принимать различные оттенки. Одну из особенно поучительных разновидностей этого переплетения мы наблюдаем в периоды, когда одно из направлений является доминирующим, а другое переживает стадию становления, созревания, часто как бы в лоне первого, перерабатывая и переплавляя исходящее от него влияние. Одним из примеров подобного явления может служить французская литература первой половины XVII века. Сложное сочетание барочных и классицистических тенденций вообще одно из примечательных проявлений национальной специфики литературного развития Франции в этот период. Барокко доминирует, но и классицистическая поэтика завоевывает все новые и новые позиции и временами порождает замечательные творческие достижения. Другое благодатное поле для рассмотрения обозначенной мною проблемы - это французская литература 20-х годов XIX столетия. Здесь выступают три направления: эпигонский классицизм, романтизм и зреющий реализм. Наибольший теоретический интерес представляет взаимоотношение двух последних направлений, и прежде всего вопрос о том, как в недрах романтизма, впитывая его завоевания и отталкиваясь от них, опровергая его, формируется реалистический метод. И Стендаль, и Бальзак, и Мериме, выдающиеся мастера европейского реализма первой половины XIX века, выросли под сенью романтизма. Воспринятые ими уроки романтизма оставили неизгладимый след в их творчестве, стали неотъемлемой его частью. В своем трактате - литературном манифесте "Расин и Шекспир" Стендаль на все лады склоняет слова "романтизм", "романтический", но по существу создает теорию реалистической исторической драмы. Мериме начал свой путь как соратник романтического направления. Однако еще в 1822 году, называя свои принципы "романтическими", Мериме тут же отделял себя от романтиков. В то же самое время романтическое начало, творческий опыт романтиков неизменно продолжали оплодотворять художественные произведения этого внешне столь сдержанного, подчеркнуто безлично-объективного и даже как будто несколько суховатого писателя. Приверженность Мериме и Стендаля, этих выдающихся представителей европейского реализма первой половины XIX века, к воспроизведению романтики не как мечты, фантасмагорического видения или утопии, а как неоспоримо достоверной реальности и есть одна из наиболее примечательных черт их творческого облика и важнейший плод взаимодействия в их методе реалистического и романтического начал. Какая бездна одухотвореннейшей, умопомрачительной романтики заключена в "Пармской обители" Стендаля! Но эта романтика в изображении писателя убедительно и неопровержимо реалистична. Это объясняется и тем, что импульсы для ее воспроизведения Стендаль черпал из дорогого его сердцу бытия итальянского общества, испытывавшего животворный подъем освободительного движения. Это объясняется и невероятным богатством его собственного внутреннего мира. Флоберу принадлежат слова: "Мадам Бовари - это я". Стендаль, создатель "Пармской обители", с полным правом мог бы заявить: "И пылкий Фабрицио, и страстная Сансеверина, и нежная Клелия, и блистательно-проницательный граф Моска, все они - это я". Явление особого порядка представляют собой расхождения внутри одного направления. Эти расхождения чаще всего приводят к формированию то более, то менее четко оформленных самостоятельных литературных течений. Вместе с тем разноречия между отдельными течениями внутри одного направления следует трактовать в свете связи единства и борьбы противоречий. Возьмем для иллюстрации взаимоотношения двух непримиримых противников - Вольтера и Руссо. Вольтер умер 30 мая 1778 года. Весть о кончине Вольтера, вражда с которым так долго отравляла жизнь Руссо, взволновала и растрогала автора "Исповеди". В ответ на недоумение своего последнего покровителя, маркиза де Жирарден, приютившего его у себя в Эрменонвиле, Руссо так объяснил свои чувства: "Его и мое существование были неразрывно связаны - он умер, я незамедлю последовать за ним" [25]. Слова Руссо оказались пророческими. Через месяц, 2 июля, не стало и его. Вместе с тем в нескольких как будто незамысловатых словах, обращенных к маркизу де Жирарден, Руссо обозначил самое существенное в диалектике сложных, насыщенных драматическими противоречиями взаимоотношений между двумя великими деятелями французского Просвещения. Не буду говорить ни об отличиях, которые их разделяли - личных, идеологических, эстетических; ни о тех чертах, которые сближали двух замечательных просветителей, с одинаковой степенью интенсивности воплотивших некоторые существенные аспекты духовной атмосферы своего времени; о гениальной энциклопедической всесторонности их творческих интересов, о неотделимости для них художественного призвания писателя от выполнения миссии общественного трибуна, борца за более справедливое общественное устройство и т. п. Все это общеизвестно. Мне важно подчеркнуть лишь один момент. Вернемся вновь к словам, сказанным Руссо на закате жизни: он и Вольтер неразрывно между собой связаны. Даже когда Вольтер яростно спорил с Руссо, он вынужден был так или иначе считаться с его гениальными догадками и тем самым в своеобразно переосмысленном виде включать их в систему собственных воззрений. Пример тому, скажем, его повесть "Простодушный" (1767). Изначально и субъективно образ Простака - гурона должен был, с одной стороны, согласно традиции, распространенной в просветительской литературе, служить своего рода лакмусовой бумагой, позволяющей выявить отрицательные черты господствующего уклада, а с другой стороны, позволить развенчать при помощи иронической насмешки представления о "естественном состоянии" и о "естественном человеке", развиваемые Руссо. Однако в ходе разработки замысла объективно получилось нечто иное. "Простодушный" свидетельствовал, что понимание противоречий современной действительности у Вольте pa с годами усложнялось, что смех его становился и менее оглушительным, и менее односторонне разрушительным, беспощадным и желчным. К сатирическому осмеянию все настойчивее примешивались ноты горечи, обеспокоенности будущим и сострадания простым смертным. Я отнюдь не претендовал на сколько-нибудь исчерпывающее освещение затронутых мною проблем. Моя цель заключалась прежде всего в том, чтобы привлечь к ним внимание. Перед нами целая серия теоретических вопросов освещения истории литературы, требующих деятельной разработки в отдельных специальных исследованиях. Примечания 1. Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X-XVII веков. - М., 1978, с. 12. 2. См., например, кн.: La Recherche en litterature generale et compare France. P., 1983. 3. См., в частности: Wellek R. The concept of comparative literature (B: "Yearbook of Comparative and General Literature". 2. 1953) и The crisis of comparative literature (в: "Comparative Literature", V.I. 1958). 4. Etiemble R. La Litterature Comparee ou Comparaison n'est pas raison. P., 1957. 5. Etiemble R. Comparaison n'est pas raison. La crise de la litterature comparee. P., 1963, p. 29. 6. Подобную точку зрения продолжает, например, упорно отстаивать известный руководитель аахенской школы компаративистов Г. Дизеринк. См.: Dyserinck H. Komparatistik. Eine Einfuhrung. Bonn, 1981. 7. Marino A. Repenser la litterature comparee (журн. "Synthesis" Т. VII. Bucarest, 1980, с. 10). 8. Подробный анализ теории рецепции см. в кн.: Художественная рецепция и герменевтика (в серии "Теории, школы, концепции (крити анализы)". М., 1985. 9. Изложение концепции деконструктивистов и оценку ее рядом известных зарубежных компаративистов см. в кн.: Identity of the Literary Text. University of Toronto Press. 1985. 10. Etiemble R. Quelques essais de litterature universelle. P., 1982. См. также цикл статей А. Марино: Marino A. Reviser la litterature universelle (журн. "Synthesis"; T. VIII, IX, XI. Bucarest, 1981 -1984). 11. Zumthor P. Introduction a la poesie orale. P., 1983. См. также рецензию на этот труд, написанную Е. М. Мелетинским ("Известия АН СССР. Серия литературы и языка", т. XXXIV, 1985, № 5). 12. Много внимания в последнее время попыткам определения методологической специфики литературоведения как науки уделял М. Б. Храпченко. См., в частности, его книги: Творческая индивидуальность писателя и развитие литературы. Изд. 3-е. М., 1975; Художественное творчество, действительность, человек. М., 1978; Горизонты художественного образа. М., 1982. 13. В качестве одной из удачных работ, посвященных этой проблематике, незаслуженно отодвинувшейся у нас в какой-то мере на задний план, назову коллективный труд: Литературный процесс. Изд.-во MГУ, 1981. 14. См., например: Бушмин А. С. Преемственность в развитии литературы. Л., 1978. 15. Там же, с. 40. 16. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 37, с. 419. 17. Ценные наблюдения для освещения этой проблемы содержат последние труды Е. М. Мелетинского. См., например: Мелетинский Е. М. Введение в историческую поэтику эпоса и романа. М., 1986. 18. Детально эта проблема рассмотрена мною в статье "К вопросу о специфике литературного развития" (в кн.: Литература и искусство в системе культуры. М., 1988). Здесь я лишь резюмирую решение данной проблемы. 19. См., в частности, главу "Ренессансные традиции и эволюция французской драматургии начала XVII века". 20. См. Соutоn G. Realisme de Corneille. La Clef de Melite. Realisme dans le Cid. Paris, 1953. 21. Дидро Д. Избранные произведения. М.- Л., 1951, с. 217. 22. См.: Реизов Б. Г. История и теория литературы. Л., 1986. 23. Отмечу, кстати, знаменательный, хотя, с моей точки зрения, и огорчительный факт, отражающий недооценку теоретических вопросов истории литературы, получившую в западной науке широкое распространение: в обстоятельном и прекрасно изданном двухтомном литературном энциклопедическом словаре "Dictionnaire historique, thematique et technique des Literatures" (P. Larousse, 1985-1986) статья о понятии литературных направлений вообще отсутствует. 24. Жирмунский В. М. Литературные течения как явление международное. Л., 1967; Реизов Б. Г. История и теория литературы. Л., 1986, с. 231-262. 25. См.: Guehenno J. Jean-Jacques. Histoire d'une conscience, г., 1962. Т. II, p. 264. |
||||||
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|