Н. Паньков М.М. БАХТИН: РАННЯЯ ВЕРСИЯ КОНЦЕПЦИИ КАРНАВАЛА |
Страница 4 из 4 Постепенно двигаясь в сторону более последовательного историзма, стараясь отграничиться от архаических закономерностей «языка народно-смеховой культуры» и сосредоточиться на творчестве Рабле, Бахтин тем не менее странным образом становился уязвимее для критики. Те же пресловутые упреки в чисто смеховом видении мира, по-видимому, утратили бы всякий смысл, если бы Бахтин, напротив (или параллельно с движением к исторической конкретике), сблизил роман Рабле с синкретизирующей картиной мира, свойственной архаике. Во время защиты этот мотив возникал несколько раз. Например, Б.В. Горнунг вступился в один из моментов за диссертанта, объясняя присутствующим неправомерность утверждений о том, что карнавальная концепция якобы замкнута в узкой сфере смеха: «...не о буффонаде, не о веселом развлечении думал автор, когда он говорил об этой традиции Рабле, уходящей в далекую древность, не только в античный рабовладельческий мир, но и дальше, в магические и другие культы» (91). Сам Бахтин тоже подчеркнул свойственную карнавалу связь с древним мифотворческим мышлением, еще не различающим комическое и трагическое: «Это смех площадной, народный смех, ничего общего не имеющий с развлекательным. Это смех иного типа, этот смех умерщвляет, и здесь смерть всегда фигурирует» (97). И далее: «Это очень характерно. И между тем веселость и смех помещались здесь же. Тут помещали смерть, задыхания предсмертные - и здесь же смех <...> Относительно карнавала. Я не имел в виду карнавал как что-то веселое. Вовсе нет. В каждом карнавальном образе присутствует смерть. Говоря вашим термином - это трагедия. Но только не трагедия является последним словом» [61] (98). Конечно, трансформация бахтинского замысла в сторону большего историзма по-своему была логична и полезна, и не следует поэтому считать абсолютно все критические замечания, высказанные на защите и при рассмотрении работы в ВАК, вредными, реакционными, приведшими к искажению сути дела. Но диссертация при ее переработке, судя по всему, кое-что и утратила. Пойди развитие идеи по какому-то другому руслу, без резких кренов и крутых поворотов, - появились бы, возможно, более глубокие философско-антропологические выводы о фундаментальных началах античной и средневековой народной культуры. Впрочем, это, как уже было сказано, отдельная тема. Мы же проиллюстрируем только что провозглашенную мысль о несколько однобокой направленности эволюции «Рабле» последним и по-своему довольно выразительным примером. Вспомним, что Смирнов и Нусинов усомнились в основательности поднятого Бахтиным вопроса о мифологической подоплеке «Скупого рыцаря». С их точки зрения, выявлять в этой пьесе примитивный народно-праздничный подтекст - значит понимать ее крайне превратно. Диссертант же в заключительном слове не преминул взять под защиту свое толкование пушкинской «маленькой трагедии», хотя и признал относительную маргинальность «карнавальных» нюансов: «И все-таки мой подход раскрывает - не совсем гладко, может быть, но какой-то новый оттенок, новую грань в образе «Скупого рыцаря». Это образ увековеченной старости, старости во всех аспектах, которая цепляется за жизнь, которая ненавидит молодость, и, прежде всего, сына. Я глубоко убежден, что это очень важный оттенок» (93). В своеобразном мини-диспуте о «Скупом рыцаре» фокусируется вся суть расхождений во взглядах на историзм, свойственных диссертанту и его оппонентам. По Бахтину, историзм заключается в «раскапывании» древнейших истоков и корней явления (в данном случае - «Скупого рыцаря». Но то же относится и к «Гаргантюа и Пантагрюэлю»): «...конечно, очень важный в этой проблеме оттенок может быть раскрыт на фоне изучения этой традиции. <...> понять принципиально враждебное отношение отца к сыну и сына к отцу. Это материал интересный и важный, этот момент очень интересен исторически» (93). Смирнов и Нусинов (а также прочие оппоненты-рецензенты) под историзмом разумеют исследование явления в социальном контексте породившей его эпохи: не случайно оба они, словно сговорившись, упоминают о «социально-философской» проблематике «Скупого рыцаря», при рассмотрении которой совершенно неуместны, по их мнению, и миф, и народно-обрядовая образность. То есть, вероятно, Бахтин тяготеет (в момент защиты) к диахроническому и отчасти символико-типологическому изучению текста [62], а Смирнов и Нусинов, каждый, разумеется, на свой лад, но - в соответствии с господствовавшими тогда в советском литературоведении взглядами - ратуют за доминанту синхронии и социально-политической конкретики; скажем, Смирнов критикует бахтинскую трактовку «Скупого рыцаря» в связи и сразу же вслед за обсуждением образа диогеновой бочки: Бахтин видит здесь карнавальную «веселую и вольную правду», а его критик - «замаскированное указание на общественную полезность сатиры» (64). В своем заключительном слове ученый говорил о намерении продолжить дешифровку мифологического плана в «Скупом рыцаре»: «...это только нюанс, его надо вскрыть. Он очень интересен и очень важен, он позволит сделать далеко идущие выводы, но, конечно, надо было сделать [это] подробно и обоснованно, чего я сделать не мог» (93-94). О том, что «тема власти денег уже у Пушкина вливается в карнавальную традицию («преисподняя» - подвал барона, вражда отца с сыном, «Сцены из рыцарских времен», «Пиковая дама»)», Бахтин размышлял также в «Дополнениях и изменениях к «Рабле» 1944 года [63]. И даже во время непосредственной подготовки книги к печати, в одном из писем к Л.Е. Пинскому (1963 год), он высказывал желание при переработке «Рабле» «коснуться элементов карнавальной культуры у Пушкина», которые «очень сильны в нем» [64] (вероятно, здесь имелся в виду и «Скупой рыцарь»). Однако в окончательном варианте книги ни тема карнавальности у Пушкина, ни тема «Скупого рыцаря», в частности, развития не получили («Скупой рыцарь», кажется, там вообще не упомянут). То ли из-за нехватки сил у престарелого автора [65], то ли из-за внушенных многочисленными критиками сомнений в обоснованности «карнавальной» трактовки Пушкина, то ли по каким-то другим причинам, но этот поворот концептуального сюжета все-таки окажется излишним и тем самым еще раз подтвердит, что диахронический поиск ритуально-мифологических «архетипов» в процессе работы Бахтина будет скорректирован и потеснен установкой на изучение Рабле в контексте «социально-философской» синхронии... После заключительного слова диссертанта члены Ученого совета провели тайное голосование по итогам защиты. В голосовании участвовали 13 человек: за присуждение М.М. Бахтину ученой степени кандидата филологических наук проголосовали - 13, против - 0; за присуждение М. М. Бахтину ученой степени доктора филологических наук - 7, против - 6 [66]. * * * В истории русской науки было множество знаменитых диспутов. Защита магистерской и докторской диссертаций В.С. Соловьева, защита магистерской диссертации П.А. Флоренского, защита магистерской диссертации И.А. Ильина... Думаю, что и защита М.М. Бахтиным его диссертации «Рабле в истории реализма» занимает достойное место в этом ряду. Более того, в каком-то отношении она даже превосходит все упомянутые знаменитые события. Предшественникам Бахтина противостояла только научная аргументация оппонентов, ему же пришлось преодолевать враждебные обстоятельства, довелось столкнуться с целой идеологической системой. Биограф Ильина Н.П. Полторацкий писал: «Труд И.А. Ильина («Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека. Том. 1. Учение о Боге». Москва, 1918, x+300 стр.) был столь исключительного качества, что факультет единогласно присудил ему сразу обе степени: магистра и доктора государственных наук» [67]. Это произошло в 1918 году, когда юридический факультет Московского университета еще не контролировался большевиками. К 1946 году принцип партийности, коммунистической идейности уже мрачно нависал над советской наукой: уже не факультет (или институт) решал судьбу той или иной диссертации, а специально созданная бюрократическая контора (ВАК), которая не столько «выбраковывала» слабые и бездарные работы, сколько следила за правильным оформлением многочисленных обязательных бумаг и лояльностью авторов по отношению к существующему режиму. В 1946 году юридический факультет после блестящей защиты Ильиным его исключительной работы проголосовал бы, без сомнения, как-то иначе... И автор, будь на то воля советской Высшей аттестационной комиссии, очень долго бы ждал присуждения ему докторской степени (и едва ли дождался бы)... Вот почему я убежден, что драматический подтекст защиты Бахтина куда богаче, сложнее и «концентрированнее», чем это свойственно другим (прежним) прославленным ученым дискуссиям. Вопрос о Бахтине решался в ВАК шесть лет. В 1952 году чересчур самостоятельному и ретивому исследователю Рабле решили выдать диплом кандидата наук (если бы Бахтин вел дневник, то мог бы для него позаимствовать пушкинскую фразу: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры - что довольно неприлично моим летам»). Но ваковская эпопея Бахтина - тоже отдельная тема... В заключение мне хотелось бы выразить благодарность В.Г. Бабичу, С.Г. Бочарову, В.В. Кожинову, Ю.М. Каган, А.М. Кузнецову, Л.С. Мелиховой, оказавших и оказывающих мне помощь в моей работе. Примечания 1. См.: «Стенограмма заседания Ученого совета Института мировой литературы им. А.М. Горького. Защита диссертации тов. Бахтиным на тему «Рабле в истории реализма» 15 ноября 1946 г.». Публикация Н.А. Панькова. - «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1993, № 2-3. Далее номера цитируемых страниц указываются в скобках. При подготовке стенограммы к печати мне удалось разыскать и ознакомиться (для сверки) с двумя экземплярами этого документа: Архив РАН. Ф. 397. Оп . 1. Д. 153. Лл. 131-235; ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Лл. 33-137. 2. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Л. 141. 3. Рассказ В. Кирпотина будет в сокращенном виде приведен ниже. Полностью см.: «Приложение 2» к публикации стенограммы защиты («Беседа с В.Я. Кирпотиным»). - «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1993. № 2-3. 4. Об обстоятельствах и поворотах предыстории защиты см. в моей вступительной статье к публикации стенограммы - «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1993, № 2-3, с. 29-39. Работа над книгой о Рабле началась в кустанайской ссылке и затем продолжалась в тяжелых жизненных условиях, в отрыве от библиотек, во время скитаний Бахтина, пережившего ампутацию ноги. Что до компромиссов, то ученый весьма скептически воспринимал степени и звания с позиций своеобразного максималистско-аскетического стоицизма, но был вынужден искать какое-то место в официальной научной иерархии. 5. См.: Архив РАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 149. Л. 95. 6. Н. Яневич (Е. Евнина). Институт мировой литературы в 1930-70 гг. - «Память. Исторический сборник», вып. 5, Париж, 1992, с. 101. См. также: Е. Евнина, Из книги воспоминаний. Во времена послевоенной идеологической бойни. - «Вопросы литературы», 1995, вып. IV. 7. А.Я. Гуревич, Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства, М., 1990, с. 12. 8. См. об этом, например, G.S. Morson, C. Emerson, Mikhail Bakhtin. Creation of a Prosaics, Stanford, 1990, p. 95, 445 etc. 9. Ср. в этой связи мнение И.Н. Медведевой, высказанное ею в 1963 году в письме к М.В. Юдиной: «Перечитывала книгу о Достоевском <...>. Единственным недостатком этой книги является, как мне кажется, экскурс в античность. Это труд, который как бы сам собой изымается из книги и сам по себе книга. Я полагаю, что в такой книге и Достоевскому было бы свое (в ряду других мастеров) место. Мысль замечательная, своего рода ключ к поэтике как таковой. Но здесь этот экскурс слишком тяжеловесный объяснительный привесок. Впрочем, оправдание этому - сложность выпуска книги по исторической поэтике», - ОР РГБ. Ф. 527. К. 19. Д. 13. Л. 9 (курсив мой. - Н. П.). 10. См.: «Приложение 1» к публикации стенограммы защиты («Тезисы к диссертационной работе М.М. Бахтина «Рабле в истории реализма»). - «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1993, № 2-3. 11. См.: Л.А. Иезуитова, Н.В. Скворцова, Новое об университетском окружении А. Блока (А.А. Блок и А.А. Смирнов). — «Вестник Ленинградского университета». Серия «История. Язык. Литература», 1981, вып. 3. № 14. 12. См.: А.А. Смирнов, «Мой жизненный путь» - наброски к воспоминаниям, - ОР РГБ. Ф. 572. К. 1. Д. 14. Л. 2. 13. См.: РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Д. 125. 14. А.А. Смирнов, Письма к Д.Е. Михальчи, - ОР РГБ. Ф. 768. К. 43. Д. 34. Л. 20. 15. Там же, Д. 36. Л. 4об. Кстати, о методологии. Смирнов критикует за нее М. Алексеева. С Бахтиным же у них, вероятно, расхождений было меньше. По крайней мере Бахтин в 1924 году писал: «Среди русских работ по поэтике и методологии истории литературы последнего времени есть, конечно, и занявшие более правильную, с нашей точки зрения, методологическую позицию; особенного внимания заслуживает замечательная статья А.А. Смирнова «Пути и задачи науки о литературе» («Литературная мысль», II. 1923). Ко многим положениям и выводам этой статьи мы в дальнейшем вполне присоединяемся» (М. Бахтин, Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет, М., 1975, с. 10). 16. См.: Личное дело Нусинова И.М., действительного члена Гос. академии искусствоведения. - РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 2. Д. 8; Авторское дело Нусинова И.М. в Госиздате. - РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 7. Д. 331; Я.М. Металлов, Литератор-ученый. - В кн.: И.М. Нуси ов, Избранные работы по русской и западной литературе, М., 1959, с. 3-13. 17. См. об этом, например: А. Kemp-Welch, Stalin and the Literary Intelligentsia, 1928-1939 (2 ed.), L., 1994, p. 88 etc. 18. См.: Личное дело Дживелегова А.К. (Институт истории, РАНИОН), ГАРФ. Ф. А-4699. Оп. 2. Д. 252. 19. ГАРФ. Ф. А-2306. Оп. 70/2. Д. 6252. Л. 58. 20. РГАЛИ. Ф. 1386. Оп. 2. Д. 62. Лл. 55-56. 21. Н. Яневич (Е. Евнина), Институт мировой литературы в 1930-70 гг., с. 89. 22. РГАЛИ. Ф. 2032. Оп. 1. Д. 245. Л. 1. 23. Там же. Л. 8. 24. Там же, Д. 183. Лл. 6об., 20. 25. См. о нем: Е.И. Чапкевич, Евгений Викторович Тарле, М., 1977; Б.С. Каганович, Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков, СПб., 1995 и т. д. 26. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 71. Лл. 14, 35, 36, 53 и т. д. 27. На это указывается в заметке о защите диссертации Бахтина в «Вестнике Академии Наук СССР» (1947, № 5, с. 123). 28. РГАЛИ. Ф. СП СССР. Оп. 24. Д. 55. Л. 22. 29. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Оп. 12-а; Ф. А-2306. Оп. 70/2. Д. 6250. Д. 6250б, Д. 6252. 30. РГАЛИ. Ф. 614. Оп. 1. Д. 308. 31. См.: Б.П. Городецкий, Николай Кирьякович Пиксанов. - В кн.: «Вопросы изучения русской литературы ХI-ХХ веков», М.-Л., 1958; К.Н. Григорьян, Николай Кирьякович Пиксанов (К 85-летию со дня рождения и 60-летию научно-общественной и педагогической деятельности). - «Русская литература», 1963, № 2; А. Бушмин, Николай Кирьякович Пиксанов (К восьмидесятипятилетию со дня рождения). - «Нева», 1963, № 4; В.П. Вильчинский, К 85-летию Николая Кирьяковича Пиксанова. - «Известия АН СССР. Отделение литературы и языка», 1963, т. ХХII, вып. 2. 32. Э.Г. Герштейн, Лишняя любовь. Сцены из московской жизни. - «Новый мир», 1993, № 11, с. 160. 33. См.: Личное дело Бродского Н.Л., действительного члена Гос. академии искусствознания. - РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 1. Д. 77; Характеристика научной и общественно-педагогической деятельности Н.Л. Бродского, составленная К.Л. Зелинским. - РГАЛИ. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 1006. См. также: Архив РАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 143. Лл. 2-3. 34. Архив РАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 143. Л. 12. 35. Госархив Витебской обл. Ф. 204. Оп. 1. Д. 35. Лл. 19об., 20. 36. См.: Личное дело преподавателя Института красной профессуры Кирпотина В.Я. - ГАРФ. Ф. 5146. Оп. 2. Д. 56; В.Я. Кирпотин, Начало. Автобиографические страницы, М., 1986. 37. Судя по некоторым свидетельствам, Тарле резко отрицательно относился к работам и вообще деятельности Кирпотина. См. об этом, например, в набросках Е. Л. Ланна «Тарле в жизни» (РГАЛИ. Ф. 2210. Оп. 1. Д. 137. Л. 11). 38. «Вестник Академии Наук СССР», 1947, № 5, с. 123. 39. Например, в одной из рецензий после публикации книги по этому поводу говорилось: «...народная культура не была только смеховой, а карнавал не заключался лишь в вольном смехе и веселье. Человеческое сознание на протяжении всего средневековья сплошь и рядом было одолеваемо страхами, массовыми психозами, конвульсивными экстатическими взрывами, охватывавшими целые области и слои населения» (А.Я. Гуревич, Смех в народной культуре средневековья. - «Вопросы литературы», 1966, № 6, с. 209). С.С. Аверинцев в одной из своих недавних статей тоже упрекал Бахтина в том, что он выдвигает «критерием духовной доброкачественности смеха сам смех, - конечно, не смех как эмпирическую, конкретную, осязаемую данность, но гипостазированную и крайне идеализированную сущность смеха» (С.С. Аверинцев, Бахтин, смех, христианская культура. - В кн.: «М.М. Бахтин как философ», М., 1992, с. 12). 40. См. об этом, например: А.Я. Гуревич, Проблемы средневековой народной культуры, М., 1981, с. 274 и далее; А.Я. Гуревич, Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства, с. 12-13; R.M. Berrong, Rabelais and Bakhtin. Popular Culture in Gargantua and Pantagruel, Lincoln, London, 1986, p. 9-16 etc. 41. Например: «За смехом никогда не таится насилие» - как странно, что Бахтин сделал это категорическое утверждение! Вся история буквально вопиет против него; примеров противоположного так много, что нет сил выбирать наиболее яркие» (С.С. Аверинцев, Бахтин, смех, христианская культура, с. 13); «Успех как теории Бахтина, так и его анализа произведений литературы (прежде всего книг романа Рабле) серьезно подорван его неспособностью учесть динамизм и изменчивость ни высших классов Франции ХVI века, ни книг «Гаргантюа и Пантагрюэля» - те динамизм и изменчивость, которые он постоянно провозглашал самой сущностью «вечной» народной культуры» (R.M. Berrong, Rabelais and Bakhtin..., р. 15 и далее; см. в особенности главу третью второй части: «The Historical Context of Rabelais's Changing Attitude toward Popular Culture», р. 19-51 etc.). 42. См.: Личное дело аспиранта Михальчи Д.Е. - ГАРФ. Ф. 4655. Оп. 2. Д. 625. Л. 6. 43. ОР РГБ. Ф. 768. К. 3. Д. 31. К. 22. Д. 9. 44. ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 2156. См. также переписку И.Л. Финкельштейна с Д.Е. Михальчи: ОР РГБ. Ф. 768. К. 45. Д. 21 и 22. 45. ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Л. 138. 46. ОР РГБ. Ф. 768. К. 44. Д. 36. Л. 8. 47. РГАЛИ. Ф. 1702. Оп. 2. Д. 260. Л. 2. 48. РГАЛИ. Ф. 1702. Оп. 2. Д. 260. Л. 3об. 49. Личное дело Горнунга Б.В. - РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 10. Д. 155. Л. 4. См. письмо Горнунга к Шпету середины 1920-х годов: РГАЛИ. Ф. 1495. Оп. 1. Д. 32. 50. Архив РАН. Ф. 397. Оп. 1. Д. 149. Л. 95. 51. ОР РГБ. Ф. 768. К. 43. Д. 34. Л. 24. 52. См.: ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Лл. 2-8; т а м ж е, Д. 71. Лл. 12, 15. 53. Там же, Л. 29: «В соответствии с указаниями экспертной комиссии неудачный термин «готический реализм» заменен термином «гротескный реализм» (и этот термин носит, конечно, условный характер); несколько изменено (также по указанию экспертной комиссии) заглавие работы: вместо «Рабле в истории реализма» работа озаглавлена теперь «Рабле и проблема народной культуры средневековья и Ренессанса»; новое заглавие несколько точнее определяет основную проблему работы, но не меняет, конечно, существа дела, т. к. народная культура последовательно и глубоко реалистична» (см. в этой связи: Н.А. Паньков, Некоторые этапы творческой истории книги М.М. Бахтина о Ф. Рабле. - «Бахтинские чтения» 1, Витебск, 1996, с. 87-96). 54. ОР ИМЛИ. Ф. 427. Оп. 1, Д. 19. Л. 44. 55. ОР ИМЛИ. Ф. 427. Оп. 1, Д. 19. Л. 45. 56. ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 71. Лл. 18-25, 52-54. 57. «Письма М.М. Бахтина к Л.Е. Пинскому». - «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1994, № 2, с. 58. 58. М.М. Бахтин, Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса, изд. 2-е, М., 1990, с. 67. 59. Там же. Но, с другой стороны, и во вступительной речи на защите Бахтин говорил: «...Рабле первоначально (разрядка моя. - Н. А.), когда я приступил к этой работе, не был для меня самоцелью» (55), то есть, по логике вещей, его можно понимать и так, что в процессе работы творчество Рабле выдвинулось на передний план и без чьего бы то ни было нажима. 60. Л.М. Баткин, Смех Панурга и философия культуры. - «Вопросы философии», 1967, № 12, с. 120. 61. Ср.: «Ни трагического, ни комического еще нет в «словах», так же как их нет в ритмике, в образе, в материальной культуре, в действующих лицах. Однако два рода «слов» неизменно идут рядом: слова-слезы и слова-смех. <...> Я обращаю внимание на то, что всякая смерть может быть объектом смеха, а не слез, если только она представляется в фазе зачатий и рождений. Всякий гротеск, всякие страшилища-маски направлены как метафоры смерти не на слезы, а на смех» (О.М. Фрейденберг, Миф и литература древности. М., 1978. с. 106). Ср. также трактовку Фрейденберг мотива, затронутого Бахтиным в связи со «Скупым рыцарем»: «Итак, три структурно одинаковые версии мифа <...> Во всех трех версиях дети убивают отцов, или отцы детей, или дети убивают за отцов, или убивают из-за отцов детей. Это «из-за» - более поздняя мотивировка как по своей каузальности, так и по морали. Миф ясно передает образ умерщвления и съедания. Старое умерщвляется молодым, молодое - старым; то и другое съедается. <...> Несменяемая смена, и несменяемость постоянно сменяется - вот механика первобытной мысли» (там же, с. 51). Как представляется, темы «Бахтин - Фрейденберг», «Бахтин - архаика», «Бахтин - мифология» и т. п. еще ждут своего детального изучения, хотя кое-что в этом направлении уже и сделано. См., например: Вяч. Вс. Иванов, Из заметок о строении и функциях карнавального образа. - В кн.: «Проблемы поэтики и истории литературы» (Сборник статей), Саранск, 1973; Вяч. Вс. Иванов, К семиотической теории карнавала как инверсии двоичных представлений. - «Труды по знаковым системам», VIII, Тарту, 1977; Е.М. Мелетинский, Поэтика мифа, М., 1976, с. 134-147; D.K. Danow, The Spirit of Carnaval. Magical Realism and the Grotesque, Lexington, Kentucky, 1995, p. 137-153 (Chapter «Archetypal Aspects»). 62. О тяготении Бахтина к символическому методу говорила на заседании Президиума ВАК В.А. Дынник: «Указывая целый ряд образов Рабле и настаивая на их связи с народным, шуточным творчеством, автор переходит к обобщениям. Эти обобщения я бы охарактеризовала как символические. Например: изображается у Рабле драка, бьют одного сутягу. Вместо того, чтобы связать эту, может быть, отчасти развлекательную сценку с общим замыслом главы, с изображением суда, вместо того, чтобы связать это с гуманистическими идеями Рабле, автор диссертации символически рассматривает эту сценку избиения сутяги как борьбу за уничтожение старого рождающегося нового мира, который «из крови рождается вечно», как говорит автор» (ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 71. Л. 53). Думается, это замечание не лишено проницательности. Характерно, что Бахтин много пишет о карнавальных побоях, разъятиях и т. п., но его при этом очень часто упрекают за идеализацию смеха, подчеркивание только положительной стороны смеха. Причиной такого парадокса, вероятно, и служит бахтинский прием символизации. 63. М.М. Бахтин, Дополнения и изменения к «Рабле». - «Вопросы философии», 1992, № 1, с. 157. 64. «Диалог. Карнавал. Хронотоп», 1994, № 2, с. 59. 65. В письме к Л.Е. Пинскому от 10 мая 1964 года Бахтин жаловался: «С работой я сильно запаздываю. <...> В дальнейшем приходится ограничиваться только самым необходимым минимумом обновления» (там же, с. 61). 66 ГАРФ. Ф. 9506. Оп. 73. Д. 70. Лл. 138-138об. 66. Н. Полторацкий, Иван Александрович Ильин. Жизнь, труды, мировоззрение. Сборник статей, [Нью-Йорк], 1989, с. 12. |
||||||
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|