М. И. Стеблин-Каменский АПОЛОГИЯ СМЕХА |
Страница 3 из 3 Только в новое время становятся возможными наиболее изощренные формы направленного смеха - его наиболее интеллектуальная форма, ирония, т. е. осмеяние под маской одобрения, и его наиболее личностная форма, юмор, т. е. одобрение под маской осмеяния. В сущности и гротеск в его обычном понимании, т. е. преувеличение с целью осмеяния, - явление характерное для нового времени. Аналогичное развитие имело места в изобразительном искусстве. Так, известно, что портретная карикатура, т. е. умышленное искажение черт лица с целью осмеяния, возникла как искусство только в конце XVI в. (как магия, но не как искусство, умышленное искажение черт лица практиковалось, по-видимому, и раньше). По мере того как осмеяние становилось одной из функций искусства, происходило переосмысление архаического смеха: то, что раньше воспринималось только как ненаправленный смех, стало восприниматься теперь как смех направленный; то, что в свое время только смешило, стало восприниматься как осмеяние и, в частности, как пародия. Но самым важным результатом переосмысления, о котором идет речь, было то, что ненаправленный смех становился вообще скомпрометированным как искусство. В той мере, в какой функцией смеха в искусстве становилось осмеяние, ненаправленный смех стал осознаваться как "низкая комика", "шутовство", "дурачество", "паясничество", "смехачество" и т. п., т. е. как что-то низкое и пустое по сравнению с направленным смехом. Не случайно в русском, как и в других современных языках, у всех слов, обозначающих ненаправленный смех, есть пейоративный оттенок. Он есть и у слова "клоунада", хотя, как я уже говорил, искусство клоуна - единственная форма ненаправленного смеха, оставшаяся полноправным искусством. Переосмысление, о котором идет речь, было процессом, который подразумевает, конечно, и ряд промежуточных состояний, восприятие на грани старого и нового, сосуществование старого и нового восприятия и т. п. То, что стало восприниматься как направленный смех, могло одновременно восприниматься и как смех ненаправленный, т. е. одновременно и осмеивало и только смешило. По-видимому, именно такая двойственность лежит в основе смеха Рабле: шутовской колпак еще только смешил, он еще не означал осмеяния и критику, и поэтому под этим колпаком можно было протащить любое осмеяние, любую критику. Переосмысление, о котором идет речь, имело, уже в самое последнее время, еще и такое последствие: поскольку сложилось представление, что смех в литературе должен быть осмеянием и тем самым выражать определенное мировоззрение, быть идейным, и что в противном случае он - низкая комика, пустое шутовство и т. п., стали предприниматься попытки сделать архаический (т. е. ненаправленный!) смех в какой-то мере отвечающим нашим современным требованиям, ему стали приписывать какое-то идейное содержание, какую-то служебную функцию, какую-то направленность. В частности и Бахтин, развивая свою концепцию амбивалентности архаического смеха, говорит о его "мировоззренческой" функции, его "серьезности", его роли в раскрытии "смехового аспекта мира" и т. п. Но приближает ли нас к пониманию природы архаического смеха такая его модернизация? Да и нуждается ли архаический, ненаправленный смех в какой-то его реабилитации? Как явствует из определения слова "смех", приведенного в начале этой статьи, смех - это прежде всего проявление радости и веселья. Разве само по себе удовлетворение потребности в радости и веселье - едва ли не самой сильной и жизненно важной потребности человека - не достаточное оправдание для искусства смешить? Ведь смех, не обремененный никакими служебными функциями, т. е. функциями осмеяния, критики и т. п., просто смех ради смеха - это несомненно тот самый смех, которым, как рассказывается в "Илиаде" и "Одиссее", смеялись олимпийские боги, когда испытывали чувства радости и веселья. Основные моменты истории смеха особенно хорошо прослеживаются в древнеисландской литературе. Единственный древнеисландский жанр, в котором представлен направленный смех, - это скальдический нид, т. е. хулительные, поносные стихи, сочинявшиеся скальдами. Самые исконные жанры скальдической поэзии - это хвалебная песнь и нид, т. е. восхваление и поношение (но, конечно, не одновременно то и другое, разве что нид был замаскирован под хвалебную песнь, случаи такого "скрытого нида" известны). Не случайно, что, согласно наиболее правдоподобной этимологии слова "скальд" (skald), оно происходит от глагола, который значит "поносить" [6]. И скальдическое восхваление, и скальдическое поношение и, в частности, осмеяние предполагают не только того, на кого направлены хвалы или хула, т. е. то или иное конкретное лицо, но также и того, кто восхваляет или поносит, т. е. индивидуального автора. Скальдические стихи - единственный древнеисландский жанр, в котором всегда имело место осознанное индивидуальное авторство. Таким образом, древнеисландский материал делает совершенно очевидным, что осмеяние становится возможным в литературе только с возникновением осознанного авторства. Однако осмеяние в скальдическом ниде - это еще очень примитивная форма сатиры. Скальдическое осмеяние еще неотчленено от поношения. Оно только побочный продукт поношения. Брань, оскорбления, обидные намеки перемежаются в скальдическом ниде с насмешками. Вместе с тем скальдическое осмеяние всегда направлено на конкретное лицо, реально существовавшее во время сочинения нида, а не тип или характер или другое обобщение действительности. Что же касается самого содержания насмешек в ниде, то оно всего чаще заключается в том, что человеку, против которого направлен нид, приписывается то, что на самом деле не может иметь места. Так, в ниде против датского короля Харальда Синий Зуб в его наместника Биргира утверждается, что их видели спаривающимися в образе жеребца и кобылы, а в ниде против исландца Хорда Кольбейнссона утверждается, что мать родила его после того, как съела какую-то безобразную рыбу с серым брюхом. Примитивность скальдической сатиры сказывается также в том, что она не столько искусство, сколько магия: скальдическому ниду приписывалась магическая, сила. В сущности не было границы между видом и заклинанием или заклятьем. Направленность произведения на определенное лицо представляли себе как магическое воздействие [7]. Все это совершенно аналогично тому, что Р. С. Эллиотт констатирует относительно древнегреческой, древнеарабской и древнеирландской сатиры (см. выше, с. 152). Совершенно иначе обстоит дело в сагах, т. е. прозаических произведениях, возникавших в условиях неосознанного авторства [8]. Обзор комического в сагах есть у А. Хойслера, превосходного знатока древнеисландской литературы [9]. Хойслер несколько модернизирует смех в сагах. Все же из его обзора очевидно, что комическое в сагах - как правило, ненаправленный смех. Комическое в сагах - это такие остроты, шутки, проделки или ситуации, которые, видимо, смешили, но которые несомненно не представляли собой осмеяние кого-нибудь лли чего-нибудь. В "родовых сагах", т. е. самых своеобразных и типичных сагах, такой ненаправленный смех очень многообразен. Свести его к какой-то одной схеме не удается. Общая особенность его заключается разве что вот в чем: с точки зрения нашего времени смех этот в ряде случаев кажется не вяжущимся с серьезностью или трагичностью ситуации: человек острит в то время, как его поражают насмерть или наносят серьезную рану, или в то время, как он убивает кого-то, и т. п. Возможно, впрочем, что там, где мы вообще не видим никакого комизма, в свое время находили достаточный повод для смеха. Но возможно, конечно, и обратное: то, что нам кажется комичным, в свое время не вызывало никакого смеха. К ненаправленному смеху относятся и те случаи, когда комизм заключается в том, что персонажи саги поносят и осмеивают друг друга. Ненаправленный смех заключается, таким образом, в данном случае в том, что инсценируется направленный смех. Классические случаи таких комических перебранок - перебранка хёвдингов в "Саге о союзниках" (глава 10) и поношение хёвдингов Скарпхедином на альтинге в "Саге о Ньяле" (главы 119, 120). В обзоре Хойслера упоминается только один вид комического в "родовых" сагах, который мог бы быть истолкован как смех направленный, - комизм характеров. Но, как тонко замечает Хойслер, комические характеры в "родовых сагах" - никогда не главные действующие лица. Трусливые рабы в многих сагах, хвастун Гисли в "Саге о Греттире", скряга Атли в "Саге о Хаварде" - все это персонажи второстепенные, и обычно такие персонажи очень мало индивидуализированы. Пожалуй, единственное исключение - Бьёрн в "Саге о Ньяле". Своей несводимостью к элементарной схеме (т. е. такой, как "трус", "хвастун", "скряга" и т. п.) Бьёрн похож на главных героев "родовых саг". Понятно, почему персонажи, похожие на типы, комичны: как остроумно замечает Бергсон, "всякий комический характер есть тип", и поэтому "в известном смысле каждый характер комичен" [10]. Понятно также, почему только второстепенные персонажи "родовых саг" бывают типами: в "родовых сагах" всегда изображается единичное, а не общее, конкретные личности, а не типы, в "родовых сагах" нет сознательного вымысла, в них возможна только зачаточная, стихийная типизация на периферии повествования, поэтому типы в них - не сознательное художественное обобщение, а скорее персонифицированные социальные оценки (трусливый раб и т. п.). Некоторые историки литературы обнаруживают в "родовых сагах" критику, т. е. осмеяние, древнеисландских порядков. Так, в "Саге о союзниках" обнаруживали критику древнеисландского судопроизводства. Однако попытки найти социальную критику в "родовых сагах" (точно так же, как попытки обнаружить в них пропаганду той или иной философской системы или политической платформы) представляют собой такую явную модернизацию саг, такое полное игнорирование их исторической специфики, что вряд ли стоит на них останавливаться. Область древнеисландской литературы, уходящая наиболее глубоко своими корнями в эпоху, когда еще не развилось осознанное авторство, - это эддическая поэзия и, в частности, мифологические песни "Старшей Эдды". Поэтому, с одной стороны, направленный смех всего менее вероятен в эддических песнях, но с другой стороны, ненаправленный смех в них всего скорее может быть переосмыслен, т. е. принят за направленный смех. В явно комической "Песни о Трюме" обычно происходит такое переосмысление. В этой песни бог Тор, чтобы выманить у великана Трюма свой молот, который тот у него украл, отправляется к нему, переодетый в наряд богини Фрейи (Трюм согласился вернуть Тору молот, только если ему приведут Фрейю в жены), и Трюм, не распознав обмана, погибает под ударами молота Тора. Тор играет в этой песни явно комическую роль (мужчина в женском наряде всегда был комичен, конечно). Однако из общего тона песни очевидно, что Тор смешит, но не осмеивается. Сложнее обстоит дело с так называемыми песнями-перебранками - "Песни о Харбарде" и "Перебранке Локи". Основное содержание этих песней - взаимные поношения богов. В "Песни о Харбарде" Тор переругивается с Одином (скрывающимся под именем Харбарда), а в "Перебранке Локи" Локи переругивается с разными богами и богинями. В обеих песнях поношения перемежаются с похвальбой. Неизвестно, как воспринимались эти языческие песни в эпоху их записи, т. е. в эпоху, когда в Исландии уже больше двух веков господствовало христианство. Возможно, что тогда еще сохранялось понимание этих песней как смеховых действ. В новое время такое понимание их было утрачено, и песни эти понимались обычно как осмеяние языческих богов, как их критика [11]. Между тем довольно очевидно, что песни эти вовсе не поношение, осмеяние или критика чего-то, а изображение или инсценировка взаимного поношения, как смеховое действо (обе песни состоят целиком из речей персонажей, которые переругиваются и похваляются). Смысл такой инсценировки, конечно, не в том, чтобы разоблачить тех, кто поносит друг друга, сделать известными их проступки, пороки и т. п. (большая часть того, в чем боги обвиняют друг друга в мифологических песнях-перебранках, известно также из других мифологических песней или из "Младшей Эдды", а в свое время и все, в чем боги обвиняют друг друга, было, конечно, известно). Смысл инсценировки взаимного поношения только в том, чтобы вызвать веселье и смех. У многих народов существует обычай состязаний в поношении и осмеянии. Такое состязание - увеселительное, праздничное действо. Таковы "барабанные состязания" (drum matches) у гренландских эскимосов, "дюжины" (the Dozens) у американских негров, "закон" (la legge) на юге Италии. Описание этих обычаев есть в цитированной выше книге Р. С. Эллиотта [12]. Хотя в разных обществах эти состязания в поношении и осмеянии могут выполнять разные побочные социальные функции, основная их функция всегда - доставлять развлечение, вызывать веселье. О поношениях как ненаправленном смехе в сагах уже была речь выше (с. 154). Но в сагах есть также ряд упоминаний о состязаниях в похвальбе а поношении как обычае. Этот обычай назывался "сравнение мужей" (mannjafna?r). Он заключался в том, что на пиру двое мужей состязались в похвальбе и поношении друг друга на потеху пирующим. Перебранки, т. е. состязания в поношении, есть и в героических песнях "Старшей Эдды". В "Первой песни о Хельги убийце Хундинга" (строфы 32-44) переругиваются герои Гудмунд и Синфьотли, а в "Песни о Хельги сыне Хьёрварда" (строфы 12-30) переругиваются Атли и великанша Хримгерд. Перебранки эти совершенно аналогичны мифологическим песням-перебранкам. Поношения в них совершенно так же перемежаются с похвальбой, и основное содержание поношений, так же как в мифологических песнях, - обвинения мужчин в немужественности и в выполнении женских функций, а женщин - в развратности и ведовстве. Все это, конечно, не смех над чем-то, не искусство осмеяния, а искусство более примитивное, но и гораздо более важное для человека, - искусство удовлетворять потребность человека в радости и веселье. Вероятно, впрочем, описанным выше поношениям и проклятиям, произносившимся во время обрядовых действ, приписывалась (или первоначально приписывалась) еще и магическая сила - то ли губительная, смертоносная (подобная той, которая приписывалась скальдическому ниду, см. выше, с. 154), то ли, наоборот (но не одновременно!), приносящая счастье, очищающая, благотворная, подобная той, которая у многих культурно-отсталых народов приписывается ритуальным поношениям и проклятиям [13] (пережиток этого - русское "ни пуха, ни пера", т. е. пожелание неудачи, или проклятье, считающееся благотворным и предпочитаемое пожеланию удачи). Литература 1. Саккети Л. Эстетика в общедоступном изложении, т. II. Пг., 1917. с. 345. 2. Аристотель. Поэтика. Л., 1927, с. 46. 3. Бахтин М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса. М., 1965. 4. Бахтин М. Указ, соч., с. 508. 5. Elliott R.S. The power of satyre: magic, ritual, art. Princeton, 1560; см. также Стеблин-Каменский М. И. Происхождение поэзии скальдов. - "Скандинавский сборник", III, 1958, с. 175-201, где кроме древнеисландского есть также древнеирландский и древнеарабский материал. 6. Steblin-Kamenskij M.I. On the etymology of the word skald. - В кн.: Afm?lisrit Jons Helgasonar 30 juni 1969. Kobenhavn, 1969, ls. 421-430. 7. 7 Подробный обзор свидетельств о существовании таких представлений есть в книге: Almquist B. Norron niddiktning, traditionshistoriska studier i versmagi, I. Uppsala, 1965. 8. Об авторстве в сагах см. Стеблин-Каменский М. И. Мир саги. Л., 1972. 9. Heusler A. Das komische im altnordischen Schriftum. - В кн.: Heusler A. Kleine Schriften. Berlin, 1969, S. 347-356. 10. Бергсон А. Смех в жизни и на сцене. СПб., 1900, с. 136. 11. Последнее из известных мне толкований такого рода, насколько я его понял, сводится к тому, что критика богов была способом их возвеличения (см. Гуревич А. Я. К истории гротеска. О природе комического в "Старшей Эдде". - "Изв. АН СССР. Сер, лит. и языка", 1976, т. XXXV, № 4, с. 331-342. 12. Elliott R.S. Op. cit., p. 70-74, где приводится и библиография источников. 13. См. Elliott R.S. Op. cit., p. 78-81 и 134-135, где приводится соответствующий материал и библиография. |
|||||
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|