И. Е. Левченко ПРОБЛЕМА ЦЕНЗУРЫ В ИСТОРИИ ЗАРУБЕЖНОЙ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ |
Страница 4 из 4 Страшные виды казни (избиение камнями, сжигание на костре с порохом) предусмотрены тем “загнившим членам государства”, кто совершит преступления против свободы Города Солнца, против Бога или против высших властей. В сущности, Т. Мор, Т. Кампанелла и другие утописты продолжили линию трактовки цензуры, намеченную еще Платоном. Для них тотальная цензура выступает гарантом счастливой жизни граждан. В этот же период возникает критическое направление в осмыслении цензуры. Оно связано с именами таких философов-гуманистов, как Э. Роттердамский, М. Монтень и др. Например, в книге “Опыты” М. Монтень подвергает сомнению необходимость самоцензуры и правомерность “цензуры” общественного мнения, направленных на замалчивание сексуальных отношений. Он справедливо указывает на психологические последствия этого, полагая, что чем реже упоминается половой акт в наших речах, тем чаще останавливаются на нем наши мысли. По этому поводу он проводит убедительную аналогию с запрещенными книгами, которые идут нарасхват и получают широчайшее распространение именно потому, что они под запретом (Монтень М. Опыты. В 3 т. М., 1992. С. 75-76). Таким образом, в это время в результате сложного переплетения причинно-следственных связей (изобретение книгопечатания, противостояние и альянс теократии со светской властью, Реформация и т. д.) цензура вышла на авансцену жизни социума. Продолжался процесс ее централизации и закрепления структурно-функциональных различий ее главных составляющих сил (государство и церковь). В общественно-политической мысли произошло размежевание двух основных точек зрения на это явление: апологетической, сторонники которой (Б. Клервоский, М. Лютер, Т. Кампанелла и др.) отстаивали необходимость сохранения жесткой цензуры, и критической, представители которой (П. Абеляр, Э. Роттердамский, М. Монтень и др.) порицали многие аспекты деятельности цензуры и подвергали сомнению положительную оценку ее влияния на развитие социально-политической и духовной сфер общества. В этот период среди философов превалировала первая точка зрения. Значительный вклад в разработку проблемы цензуры внесли мыслители Нового времени. Так, британский философ Томас Гоббс первым поставил вопрос о правовом статусе религиозной цензуры. Он полагал, что решения апостольских соборов и указания отцов церкви не являются законами, если они не подтверждены гражданским сувереном, и должны трактоваться в качестве советов. В анналы истории вошло знаменитое выступление поэта Джона Мильтона в английском парламенте в 1644 г. Он посвятил свою “Ареопагитику” свободе печати. В этой речи, пожалуй, впервые были специально детально рассмотрены важнейшие стороны феномена цензуры (см.: Мильтон Дж. Речь о свободе печати (“Areopagitiса”). СПб., 1906). Не отрицая огромного значения для блага церкви и государства внимательного наблюдения за печатающимися изданиями так же, как и за людьми, Мильтон обозначил фундаментальные пороки этого явления. Во-первых, цензура бесполезна, потому что не в состоянии перекрыть каналы поступления нежелательной литературы; во-вторых, “неразвращенная совесть и воля не могут быть развращены чтением книг”; в-третьих, она унизительна и оскорбительна для думающих людей; в-четвертых, она просто вредна, так как увеличивает число противников властей. Подробный анализ Мильтоном положения цензоров представляется новаторским. Осуществляя цензуру, они имеют дело с запрещенными сочинениями и поэтому сами невольно нарушают установленные для всех граждан ограничения. В обязанность цензора фактически вменено не пропускать ничего, что не принято большинством. Всегда ли это мнение верно? Будучи судьями над жизнью и смертью книг, эти люди нередко оказываются невежественными и корыстолюбивыми. Кто поручится за них? Если правительство, то и это не исключит возможность ошибок. Подчеркивая значение рассуждений Д. Мильтона (как и позднее Д. Локка, Д. С. Милля и др.) для формирования либеральной концепции цензуры, обратим внимание на два существенных момента: а) он ошибочно полагал, что цензура в античности имела чрезвычайно ограниченный характер и что она, по сути, являлась порождением инквизиции; б) он выступал за упразднение только предварительной цензуры. В период Французского Просвещения (XVIII в.) были поставлены оригинальные вопросы, связанные с проблемой цензуры, и предприняты плодотворные попытки их решения. Так, в сочинении “О духе законов” Шарля Монтескье содержится анализ места и функций цензуры в жизни общества при различных типах правления. Философ утверждал, что в деспотическом государстве цензоры не нужны, так как там царит атмосфера страха и подавленности. Монархия же не нуждается в цензорах потому, что “это правление основано на чести, а (ее) ... природа... в том и состоит, что для нее весь мир - цензор”. (Монтескье Ш. Л. Избранные произведения. М., 1955. С. 222). Но служители цензуры очень нужны для республики, чтобы охранять добродетель, разрушаемую преступлениями, ошибками и небрежностью. На наш взгляд, утверждение Монтескье справедливо лишь в последней его части - при деспотизме сама аура постоянного страха может рассматриваться в качестве “цензора”. Кроме того, он явно переоценивает благородство монархического строя и недооценивает его потребности в специальных цензорах. Обличая радикализм клерикальной цензуры, философы-энциклопедисты зачастую считали возможным бороться с нею ее же методами. Например, Дени Дидро писал: “Покровитель свободы мысли, или враг нетерпимости, должен держать теологию в загоне, а духовенство - в унижении и невежестве” (Дидро Д. Монахиня. М., 1984. С. 382). Он предлагал дифференцировать цензурные запреты в зависимости от уровня образования и культуры читателей. По его мнению, следует подвергнуть запрету все сочинения, направленные против правительства и религии, которые написаны на языке понятном народу, и оставить в покое тех, кто пишет языком ученых. Очевидно, что вирус репрессивной авторитарной цензуры оказался заразительным даже для передовых мыслителей той эпохи. В событиях Великой французской революции нашли отражение прозрения и заблуждения философов-просветителей. Прав был Марат, клеймивший в “Цепях рабства” правителей, которые чинят препятствия распространению знаний, логичен и убедителен был Робеспьер, выступавший за свободу печати. На их фоне позиция Гракха Бабефа выглядела анахронизмом. Его “Декрет об управлении” предусматривал введение дозволительной цензуры: можно публиковать лишь то, что будет сочтено должностными лицами полезным. Г. Бабеф откровенно объяснил мотивы революционной “целесообразности”: “...требуя самой полной свободы письменного и устного выражения мнения, я отнюдь не предвидел, что все это используют для того, чтобы подорвать Республику в самых ее основаниях” (Бабеф Г. Соч. В 4 т. Т. III. С 293). Лидеры революции были по-своему последовательными - свобода слова в их понимании была рассчитана на тех, кто “правильно” усвоил и принял новые идеалы. Одиннадцатый пункт “Декларации прав человека и гражданина”, провозглашавший право на свободное выражение мнений, превратился в фикцию. В обществе возобладало беззаконие и главным революционным цензором стала гильотина. К сожалению, негативные уроки французской революции немногому научили политических экстремистов. Печальные последствия этого испытала на себе Россия после Октября 1917 г. Близким по духу якобинским цензорам оказался представитель утопического коммунизма Этьен Кабе. В созданной его воображением республике отменено преподавание древних и иностранных языков, так как знание их бесполезно. Икария - лучшая в мире страна, и никто не собирается ее покидать. В прессе не допускалось никаких вольностей со стороны журналистов, потому что они могли исказить события и возбудить нездоровые страсти среди граждан. Уверенность в собственной непогрешимости и правоте позволяла икарийцам “переделать все полезные книги, которые были не совсем удовлетворительны, например, национальную историю, и сжечь все старые книги, которые найдены опасными или бесполезными” (Кабе Э. Путешествие в Икарию. Ч. 1. М. - Л., 1948. С. 311). Безусловно, место икарийской цензуры в одном ряду с платоновской, инквизиторской, кампанелловской и им подобным. Весьма противоречивые суждения по поводу цензуры высказывались в немецкой классической философии. И. Кант утверждал, что “для... просвещения требуется только свобода, и притом самая безобидная, а именно свобода во всех случаях публично пользоваться собственным разумом” (Кант И. Соч. В 6 т. М., 1966. Т. 6. С. 29). По его мнению, лишь для некоторых дел, затрагивающих интересы общества, необходим механизм, при помощи которого правительство могло бы направлять поведение людей в русло осуществления общих целей. Таким механизмом для него служит цензура - “критика, обладающая силой”. В работе “Спор факультетов”, разбирая ситуацию, когда члену богословского факультета поручается судить о книгах, Кант выделяет два случая. В первом речь может идти лишь о спасении душ, тогда судья будет действовать только как духовное лицо. Во втором случае ему необходимо заботиться о спасении наук, тогда ему надлежит поступать как ученому и он должен ограничивать богослова (духовное лицо) тем условием, чтобы его цензура не производила никаких разрушений в области наук (см.: Кант И. Соч. В 6 т. М., 1965. Т. 4. Ч. 2. С. 13). Кантовский подход к цензуре отличает четкое указание на ограниченность сферы ее использования и безусловный приоритет прав личности на свободное выражение своих взглядов перед обществом и государством. По Гегелю же, свобода публичного сообщения, настоятельное влечение высказать свое мнение непосредственно сдерживается полицейскими распоряжениями и законами. Исходная посылка Гегеля прямо противоположна кантовс-кой: отдельная личность есть нечто подчиненное, она не стоит над собой и не может себя судить. Права и свободы обеспечивает государство, охраняющее членов общества и направляющее развитие их жизни. Этатизм мыслителя (“государство есть... нравственный дух как очевидная, самой себе ясная, субстанциональная воля, которая... знает себя и выполняет то, что она знает”) подкреплялся всей практикой прусского государства, где органы власти стремились строго контролировать духовную жизнь общества (см.: Гегель Г. В. Ф. Философия права. М., 1990. С. 354, 379). Спустя десятилетия молодой Карл Маркс адресовал правительству целую серию инвектив по этому поводу. Сформулированные в прусской цензурной инструкции требования к авторам произведений (скромность и серьезность исследования, благопристойность изложения, истинность содержания и главный критерий - тенденция) были признаны философом несостоятельными в правовом плане. Диалектически разграничивая свободу и произвол, Маркс подчеркивал, что цензура, проявляя повышенную мнительность, стала внешними оковами для свободы печати. Анализируя дебаты в ландтаге по этому вопросу, он рассматривал ход дискуссии сквозь призму социальных интересов ее участников. Суть, с его точки зрения, заключается в том, составляет ли свобода печати привилегию отдельных лиц или же она привилегия человеческого духа. Марксова интерпретация цензуры была сугубо негативной (“она имеет лишь отрицательную природу”), он допускал ее существование только в форме открытой и разумной критики. В европейской философско-социологической и политической литературе Нового времени активно обсуждалась проблема общественного мнения, непосредственно связанная с цензурой. Подавляющее большинство мыслителей (Б. Констан, Д. С. Милль, А. де Токвилль и др.) считали, что из-за изменения исторических условий общественное мнение в значительной мере стало выполнять цензурные функции. На наш взгляд, этот вывод верен. Социально-политические преобразования, ломка старых стереотипов и новые ценностные ориентации людей - все это укрепляло и развивало гражданское общество и, как следствие этого, один из ведущих его институтов - общественное мнение. К середине XIX в. в цивилизованных странах была официально ликвидирована предварительная цензура. К концу столетия вопрос о цензуре, в основном, перешел в политико-правовую область - обоснованность судебных решений об изъятии из обращения той или иной информации, компетентность цензоров и т. д. В заключение остановимся на взглядах М. Вебера и З. Фрейда. М. Вебер рассматривал проблему цензуры в контексте философии и социологии религии, культуры, политики и права. В работе “Протестантские секты и дух капитализма” он использует понятие “цензура” для характеристики ассоциаций внутри официальной англиканской церкви в связи с их претензиями на роль помощников священников в установлении степени квалификации прихожан и устранении от причастия “злонамеренных людей”. М. Вебер рассматривал цензуру и в качестве составного элемента права как типа легитимного порядка. Главным при этом является наличие специальной группы принуждения и средств принуждения (см.: Вебер М. Избранные произведения. М., 1980. С. 641-642). Веберовская трактовка цензуры позволяет очертить круг ее действия в сфере социальных отношений: она необходима для охраны порядка и предотвращения его нарушений. Оригинальную интерпретацию цензуры выдвинул З. Фрейд, подход которого к цензуре основан на его концепции культуры. С его точки зрения, всякая культура строится на принуждении и запрете влечений, она должна напрягать свою энергию, чтобы положить предел агрессивным влечениям человека, сдержать их с помощью психических реакций. Изучая феномен цензуры, 3. Фрейд доказывал, что пропуск, модификация, перегруппировка материала сновидения - результаты внутренней цензуры нашего «Я». “Искажение сновидения, - утверждал он, - является следствием цензуры, которая осуществляется признанными тенденциями «Я» против неприличных побуждений, шевелящихся в нас ночью во время сна”. (Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989. С. 91). Темные побуждения и желания, по его мнению, подавляются во сне психической силой - цензурой. Однако полагаем, что это не феномен цензуры, а самоцензуры. Несмотря на различия во взглядах практически все мыслители отмечали заметную роль, которую играет цензура в духовной и политической жизни общества. Обращение к интеллектуальному наследию позволяет более четко обозначить контуры этого общественного явления. |
||||||
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|