Н. К. Гудзий ПРОТОПОП АВВАКУМ КАК ПИСАТЕЛЬ И КАК КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ЯВЛЕНИЕ |
Страница 5 из 5 Несчастные, пришибленные жизнью, слабые и беспомощные вызывают у Аввакума жалость, деятельное участие и желание помочь им чем можно и облегчить их жизнь. Как нянька с ребенком, возится он с бешеным Кириллушкой, заключенным с ним в одной темнице. Он его кормит, обмывает, переодевает, убирает за ним нечистоты, дисциплинирует его в молитве, а после его смерти заботливо погребает «товарища своего миленького», купив для него на свои скудные средства гроб и саван и заплатив попам за сорокоуст на помин его души. С большой лирической задушевностью говорит Аввакум и о своей злосчастной семье, особенно о горемыке-дочери Огрофене, которая когда-то украдкой бродила за подаянием под окнами жены и снохи Пашкова, а теперь, в двадцать семь лет, безмужняя, с меньшими сестрами кое-как перебивается в слезах. Сидя в пустозерской тюрьме без белья, без сапог и без денег, он посылает этой самой Огрофене холстинку и озабочен тем, дошла посылка до дочери или не дошла. Человек, видимо, огромной физической силы, который неустрашимо один идет на ватагу скоморохов с двумя медведями и разгоняет их, которого не берут ни холод, ни голод, ни жестокие побои, который, наконец, сам энергично смиряет плетью ослушников заповедей божиих, Аввакум порой не прочь жалостливо уподобить самого себя овечке среди волков или зайцу среди собак или сокрушенно воскликнуть по своему адресу: «Аввакум, бедная сиротина!», или: «бедный горемыка-протопоп». Противоречивость своей натуры и свои слабости отмечал нередко и сам Аввакум, осложняя таким образом автобиографию, послание, полемику элементами простодушной исповеди. В одном из посланий он чистосердечно признается: «А еще во мне такой нрав есть: как меня кто величает и блажит, так я тово и люблю; а как меня кто обесчестил словом каким, так и любить его не захотел». В другом месте он пишет: «Говорить-то я охоч, а делать-то ленив, окаянной, враг богу и себе». Нет оснований утверждать, что и другие самоосуждения Аввакума являются лишь условно-штампованными формулами, за которыми не скрывается ничего, кроме надуманной риторики и трафаретной позы не свободного от грехов праведника. Когда он в «Житии» признается в «плотском разжении», испытанном им во время исповеди блудницы, то тут еще можно сомневаться в автобиографичности факта в виду сходства его описания с описанием аналогичных искушений в житийной литературе. Но когда Аввакум там же сокрушенно рассказывает об избиении жены и домочадиды, оговариваясь при этом: «да и всегда такой я, окаянной, сердит, дратца лихой», то здесь мы имеем дело несомненно с реальным фактом. Такие же реальные факты - и другие случаи «падений» Аввакума, о которых он сам повествует в своем «Житии», - хождение в Тобольске в никонианскую церковь и терпимое отношение к службе по новому обряду, нерадивость в молитве, обличаемая юродивым Федором, о котором Аввакум говорит: «не на баснях проходил подвиг, не как я, окаянной», обмен книги Ефрема Сирина на лошадь для двоюродного брата, в результате чего Аввакуму пришлось выдержать упорную борьбу с бесом, навлечение молитвою гибели на войско сына Пашкова, Еремея, за что Аввакум называет себя пастырем худым, погубившим свои овцы, забывшим евангельскую заповедь, предписывающую щадить человеческие души. Любопытно, что, даже говоря о своем злейшем преследователе, от которого он испытывал подчас нечеловеческие муки, Аввакум неожиданно заключает: «Десять лет он меня мучил или я ево, - не знаю. Бог разберет в день века». Противоречия в характере Аввакума обнаруживаются и из его рассказов о своих поступках, о которых идет речь в «Житии». Энергичный борец за церковное благочиние, один из деятельнейших ревнителей древлего благочестия, Аввакум легко нарушает самое элементарное благочиние, когда сталкивается с обстоятельствами, возбуждающими его гнев и раздражение. Он не только с удовлетворением рассказывает о том, как расстригаемый никонианами поп Логгин, разжегшийся «ревностью божественного огня», плюет в алтаре в глаза Никону и бросает на престол снятую с себя рубашку, но и сам порой прерывает службу, чтобы заняться рукоприкладством. Так, он прекращает вечерню и тут же, в церкви, «за церковный мятеж» сечет плетью дьяка Струну. В другой раз - сейчас же вслед за переносом «даров» он бьет на клиросе досадившего ему бесноватого Федора и велит затем понамарю приковать своего досадителя в притворе к стене. При возвращении из Сибири с ним произошел следующий случай. Он увез чем-то провинившегося «замотая» и при преследовании его казаками спрятал на дне судна, прикрыл постелью и велел жене и дочери лечь на эту постель. Поиски казаков оказались безрезультатными. Аввакуму удалось убедить их, что у него нет того, кого они ищут. Казаки ушли ни с чем. Лет через десять, описывая этот случай в «Житии», Аввакум обращается к старцу Епифанию и «рабу Христову» с просьбой разрешить его сомнения, не поступил ли он греховно, солгав казакам, или, напротив, его поступок может быть одобрен, как одобряет писание поступок блудницы Раави, спрятавшей преследуемых людей Исуса Навина. Если Аввакум, его жена и дочь согрешили, пусть Епифаний и раб Христов наложат на них епитемию, чтобы не пришлось им отвечать на страшном суде. Для ответа оставлено чистое место, на котором - видимо, рукой Епифания - написано несколько строк одобряющих поступок протопопа. Такая крайняя моральная щепетильность Аввакума может внушить представление о нем как о человеке, не склонном ни к каким компромиссам и сделкам со своей совестью, даже в том случае, если имеется в виду благая цель, оправдывающая компромисс. А между тем в высказываниях Аввакума мы встречаемся с явно выраженными образчиками оппортунизма и прямой апологии лжи и лицемерия, которые далеко не столь невинны, как та ложь с «замотаем», в которой он сокрушенно винился. Вот характерный пример циничной изворотливости, которую Аввакум, не раз призывавший свою паству всячески игнорировать никонианских священников, рекомендует своим пасомым. В «Книге всем нашим горемыкам миленьким» он разрешает крестить ребенка и новопоставленному попу, если тот служит по старому служебнику. «Где же детца? Нужда стала», - так оправдывает он свое разрешение. Как быть с исповедью? Аввакум, призывавший итти на костер «за единый аз», тут неожиданно рекомендует в той же «Книге» не смелый отказ исповедываться у никонианского священника, а хитрые увертки и даже прямое коварство: если уж никак нельзя отвадить никонианского попа, пришедшего в дом со святой водой, лучше всего в воротах выкопать яму и натыкать в нее кольев, чтобы поп, не заметив ее, упал в нее и распорол себе живот. Но если все же не удастся уберечь себя от религиозных услуг попа-никонианина, остается покаяться перед господом богом: «Где же детца? Живыя могилы нет», - резонирует проповедник самосожжения. При возвращении на Русь Аввакум с семьей, как он сам рассказывает в «Житии», неожиданно столкнулся на Иртыше с туземной башкирской или татарской ордой, которая перед тем убила двадцать христиан. Он лицемерно стал обниматься с туземцами, а жена его так же лицемерно завела дружбу с туземками, и все обошлось благополучно, окончившись к обоюдному удовольствию торговой сделкой. Когда Федор юродивый, бежавший в Москву от преследований архиепископа рязанского Илариона и ходивший обычно в одной лишь рубашке, спросил совета у Аввакума, как ему быть дальше: возвратиться ли на старое место для новых мучений или, надев платье, жить, укрываясь, в Москве, Аввакум посоветовал ему надеть платье и оставаться в Москве. Трудно, наконец, поверить в искренность Аввакума, когда он в своих челобитных адресуется к царю Алексею Михайловичу с выражениями своего усиленного к нему расположения и смиренной незлобивости. V Приведенные только что образчики компромиссной тактики Аввакума убеждают нас в том, что неправильно было бы рассматривать его как отвлеченного борца за идею, не заинтересованного в первую очередь в практическом ее осуществлении. В 1673 году, почти за девять лет до смерти, он писал своей семье: «А нынешнюю зиму потерпите только маленько: силен бог - уже собак тех, перепутав огненным ужем, отдаст нам в руки. Тогда умей спасать их». Другими словами, Аввакум надеялся на близкое торжество своего дела, будучи уверен, что сам он со своей семьей будет свидетелем этого торжества. Для него не было сомнения в том, что сын Алексея Михайловича, Федор Алексеевич, во всяком случае восстановит древлее благочестие, и этой уверенностью продиктованы вызывающие строки его письма к молодому царю. Если однако своих последователей и даже членов своей семьи он призывал итти на смерть и сам готов был пожертвовать жизнью за «единый аз», то делал он это в полной убежденности, что мимолетное страдание мученика за веру вознаградится райским блаженством, как тяжелая операция вознаграждается возвратом здоровья и физического благополучия. Неразумно ведь упускать царство божие, если оно само «валится в рот». Как говорят о каком-нибудь практически невыгодном шаге, говорит Аввакум о малодушии своих сыновей которые «бедные оплошали» и, повинившись перед никонианами, «не догадались венцов победных ухватити». В сравнении с ожидаемым небесным благополучием краткая мука в огне ничего не стоит: «А во огне том здесь небольшее время потерпеть - аки оком мгнуть, так душа и выступит! - уговаривает Аввакум одного из своих учеников. - Разве тебе не разумно [непонятно]? Боишися пещи той? Дерзай, плюнь на нея, небось! До пещи той страх-от; а егда в нея вошел, тогда и забыл вся... Темница горит в пещи, а душа, яко бисер и яко злато чисто, взимается со ангелы выспрь в славу богу и отцу». Царство небесное по сравнению с очень неказистой земной юдолью тем более заманчиво, что оно воображению Аввакума рисуется в формах все той же материальной земной жизни, но только безмерной во всем, обильной и радостной. Узнала это тобольская духовная дочь Аввакума девица Анна, в сонном видении побывавшая в райской палате, приуготовленной для самого протопопа и для всех тех, кто его слушается. Эта палата сияет неизреченной красотой, белые стены в ней уставлены блюдами с кушаньями, и она оглашается умильными птичьими голосами. То обстоятельство, что история выдвинула Аввакума как самого влиятельного и самого крупного борца за старый религиозный уклад, обусловливалось самими свойствами его личности. Старая Русь с ее отсталыми формами культуры и общественной жизни нашла себе в нем наиболее яркое воплощение своего религиозного быта. Как культурно-исторический тип, Аввакум был очень характерной фигурой, сумевшей отразить в своей деятельности длительную историческую эпоху, ходом вещей обреченную на поражение, хотя и отстаивавшую еще долго и после него свой культурно-бытовой уклад. Резко выраженные в Аввакуме свойства фанатического борца-демагога, психически одержимого, подверженного галлюцинациям и потому считавшего себя чудотворцем, находящимся под особым покровительством божественного промысла, определили собой то заражающее его влияние на массы прозелитов, которое обеспечило ему широкую популярность. Его борьба с Никоном в значительной степени была подсказана той личной ненавистью, которую он, как и многие другие представители низшего и среднего духовенства, питал к всесильному церковному временщику, отстранившему от участия в церковной политике тех, кто способствовал его возвышению, в том числе и Аввакума. Натура честолюбивая и властная, Аввакум не мог помириться на роли послушного исполнителя предписаний всевластного патриарха, круто и поспешно ломавшего веками нажитые традиции, и это тем более, что темный, мало подвижной и некритический ум провинциального протопопа и его дремучая консервативная психика не поспевали за тем вихрем новшеств, какие обрушились под водительством Никона на закостеневшую в традиционизме русскую церковь. Как только Никон выступил с первыми своими преобразованиями, у Аввакума «сердце озябло и ноги задрожали», он понял, «яко зима хощет быти», и, чтобы отогреть озябшее сердце и укрыться от никонианской зимы, он зажег костры, в которые тысячами повалили его отчаявшиеся последователи. Громкий и назойливый «шум никониянский», «яко ветром» возмутивший его душу, был нестерпим для его слуха, усыпленного спокойно-уверенными баснями о благолепной и святой русской старине. У него не было никакого сомнения в том, что «до Никона-отступника в нашей России у благочестивых князей и царей все было православне, чисто и непорочно, и церковь немятежна». Непорочность древлего православия засвидетельствована для него взращенными им святыми, прославившими русскую землю. На Стоглавом соборе при царе Иване «знаменоносцы» Гурий и Варсанофий, казанские чудотворцы, и Филипп, соловецкий игумен, своим авторитетом утвердили ту старую веру, которую теперь «рушит и казит» предотеча антихриста Никон. Усердие, обнаруженное верхами греческого духовенства в делах русской церкви, не могло не оскорблять Аввакума, воспитанного в традициях снисходительно-пренебрежительного отношения к тем, кого он считал вчерашними попрошайками, сегодня беззастенчиво хозяйничавшими в русской церкви и творившими суд и расправу в чужой земле, как у себя дома. На Русь стремительно надвигался Запад с его мирской культурой, с «немецкими обычаями» и пытливой наукой. Все это подрывало те устои, на которых держалась старина с ее религиозным, социальным и экономическим укладом. Никон и его ближайшие единомышленники не менее Аввакума были враждебно настроены к западной «прелести», но проявившиеся в реформе элементы самокритики, разрушая идиллическое представление о непогрешимости старины и подрывая ее устойчивый авторитет, тем самым косвенно прокладывали дорогу для более радикального пересмотра всех традиционных основ русской жизни. Привлечение к делу исправления богослужебных книг киевских ученых монахов, принесших с собой если не содержание современной им западной научной мысли, то ее методы и - самое главное - уважение к «злоименному» дотоле разуму, было уже само по себе явлением опасным для неподвижности мысли, характерной для традиционного московского уклада. Типичный начетчик, наизусть приводивший огромное количество цитат из книг священного писания, Аввакум ревниво охранял букву даже в том случае, если она была результатом опечатки. Не потому, очевидно, охранял, что для него дорога была буква сама по себе, а потому, что передвинутый «аз» внушал недоверие к старине и грозил передвинуть и эту самую богоспасаемую старину. К науке, которая пыталась букву осмыслить и подняться над суеверным преклонением перед ней, он относился резко отрицательно и враждебно. «Не ищите риторики и философии, ни красноречия, - поучает он, ссылаясь на Григория Нисского - но, здравым истинным глаголом последующе, поживите. Понеже ритор и философ не может быть християнин». От него достается и Платону, и Пифагору, и Аристотелю, и другим философам древности, которых он знает по упоминаниям о них в Хронографе. Себя самого он с явным самодовольством рекомендует как неученого простеца, ни в каких ученых хитростях не искушенного. «Аз есмь ни ритор, ни философ, дидаскалства и логофетства неискусен, простец человек и зело исполнен неведения». Свиньи и коровы, ревом и визжанием предсказывающие дурную погоду, по его убеждению знают больше, чем альманашники и зодейщики - разумные свиньи, измеряющие небо и землю, а часа своей смерти не знающие. При такой вражде к знанию и к разуму, характерному не только для Аввакума, но и для всех вождей и ревнителей старой веры, старообрядчество в культурном отношении оказалось движением сугубо реакционным. Таким же оно было и в отношении социальном. Если позднее оно осложнилось кое в каких своих разветвлениях элементами социального протеста, то это обстоятельство не должно вводить нас в заблуждение: такое осложнение не было органическим и могло иметь место лишь потому, что старообрядчество само по себе, независимо от своего содержания, было явлением, оппозиционным господствующим формам церковной и государственной (но не политической) практики. Самому Аввакуму остались чужды социальные проблемы современной ему действительности. Они были вне поля его зрения и вне его интересов, всецело поглощенных церковно-религиозной борьбой. Нигде у него мы не найдем чего-нибудь напоминающего, хотя бы отдаленно, тех радикальных в общественном отношении заявлений, которые сделаны были еще в XVI веке его соотечественниками - Матвеем Башкиным или Феодосием Косым. Тем более он не идет в сравнение с такими деятелями демократического движения в немецком реформационном движении, как Томас Мюнцер или его предшественник Ганс Бегайм, так же, как и Аввакум, создавший себе в среде своих приверженцев репутацию пророка, чудотворца, но связавший свою миссию посланника божия с революционной пропагандой социального равенства, достижение которого мыслилось им при помощи крестьянского вооруженного восстания. Ни в одном из его сочинений мы не найдем и чего-нибудь похожего на те пламенные филиппики против экономического засилья господствующих классов, какие мы встречаем, например, у украинского церковного деятеля Ивана Вишенского, жившего за пятьдесят лет до Аввакума и с темпераментом горячего народного трибуна обрушившегося на панов и епископов, эксплоатировавших крестьянские и городские массы Украины. Если он порой заступался за беззащитных, преследуемых всякими «начальниками», то делал это стоя не на ясно осознанных социальных позициях, а на позициях борца за евангельскую заповедь помощи и покровительства обижаемым и притесняемым. Яркая литературная фигура и смелый новатор в области стиля, очень незаурядная по силе своего темперамента индивидуальность, Аввакум в самом существе своем был в такой же мере ярким выражением отжившей традиции, длительно и напряженно боровшейся с непреложным развитием исторического процесса, которого не могли повернуть вспять ни запоздалая проповедь пламенного протопопа, ни борьба за его дело его соучастников и единомышленников. Источник текста - Фундаментальная электронная библиотека "Русская литература и фольклор". |
|||||||
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|