С. Кошечкин.Весенней гулкой ранью... |
|
Страница 9 из 16 "...К ИСТОКАМ НОВЫМ" 1 Последние годы его жизни отмечены, говоря словами Маяковского, "ясной тягой к новому". Перемены, происходившие в жизни страны, заставили поэта над многим задуматься. Сама действительность помогала Есенину яснее определить свою позицию художника и гражданина. На Кавказе, в Баку, он знакомится с М. В. Фрунзе, встречается с С. М. Кировым, П. И. Чагиным и другими партийными руководителями Азербайджана, бывает у рабочих нефтяных промыслов. В Тифлисе читает свои стихи и беседует с молодежью в клубе совработников, в пехотной школе. Встречи с Ф. Э. Дзержинским, М. И. Калининым... Добрые товарищеские отношения устанавливаются у поэта с Д. А. Фурмановым, работавшим тогда в Госиздате. Среди его друзей - писатели Л. М. Леонов, В. В. Иванов, И. М. Касаткин, критик А. К. Воронский, артист В. И. Качалов... Не раз навещает Константинове. Однажды, вернувшись из родных мест, "удивленно-радостно, с широко раскрытыми глазами" рассказывал своему знакомому "о новом деревенском быте, о комсомоле, говорил о своей новой любви к новым советским полям...". Стремление по-новому осмыслить революционные события, естественно, привели Есенина к образу Ленина. По свидетельству жены поэта С. А. Толстой, он относился к Владимиру Ильичу с глубоким интересом и волнением. Поэт "часто и подробно расспрашивал о нем всех лиц, его знавших, и в отзывах его было не только восхищение, но и большая нежность". Раздумья о революции, Ленине, судьбах крестьянства выливаются в замысел большой поэмы. Есенин начал работу с воодушевлением, первоначальные наброски и отрывки охотно читал друзьям и близким знакомым. На одном из таких чтений были Фрунзе, Енукидзе, Воронский. "Как он хотел написать именно эту поэму!" - вспоминал присутствовавший на этой встрече Николай Тихонов. - С волнением, необычным для него, выслушивал он мнения старых большевиков, их советы и поправки. Однако довести ее до конца не удалось. "Ленин (Отрывок из поэмы "Гуляй-поле")" - под таким заголовком часть нового произведения стала известна читателю. Многие поэты тех лет, обращаясь к ленинской теме, писали о вожде в романтико-символическом плане. Так, у Жарова - Ленин "рабочий титан", "великий кочегар" домны - революции. Безыменский говорил о Ленине как о "человечьей громаде", Казин - как о "буревестнике мировом, бушующем мильонными руками". У Брюсова Ленин ...Вождь, земной Вожатый Народных воль, кем изменен Путь человечества, кем сжаты В один поток волны времен. На страницах журналов тех лет можно встретить стихи о Ленине - "беззакатном светиле наших дней", которое "очами-солнцами огни разбрызгало яро". В другом произведении Ленин - "размах нового меридиана". Односторонность такого подхода к изображению Ленина состояла в том, что космическая риторика как бы заслоняла человеческий облик Владимира Ильича, его живой образ. Есенин был в числе тех поэтов, которым удалось найти более верный путь в решении ленинской темы. Начальные строфы отрывка из поэмы - взволнованный рассказ о небывалых в истории России потрясениях: революции, гражданской войне. Поэту больно видеть тяжелые последствия "междоусобного раздора", но он понимает: борьба есть борьба. Шуми и вей! Крути свирепей, непогода, Смывай с несчастного народа Позор острогов и церквей. Было: имперские сатрапы, зловещий смрад монархии, засилие промышленников и банкиров, крестьянские беды... Народ стонал, и в эту жуть Страна ждала кого-нибудь... И он пришел. Сама история предопределила появление народного вождя. Этим вождем стал Ленин. "Мятежник". (Кстати сказать, первополосная стадья в "Правде" за 24 января 1924 года называлась "Великий мятежник".) "Суровый гений". И рядом же: Он вроде сфинкса предо мной. Я не пойму, какою силой Сумел потрясть он шар земной? И "сфинкс", и риторический вопрос - скорее всплеск изумления, восхищения, чем выражение непонимания. Ибо сила Ленина - поэт об этом хорошо знает - в том, что Он мощным словом Повел нас всех к истокам новым. Он нам сказал: "Чтоб кончить муки, Берите всё в рабочьи руки. Для вас спасенья больше нет - Как ваша власть и ваш Совет". Ленин - гений революции. Вождь народа. Провидец будущего "всех племен". И - человек, в котором нет ничего условного, ложно красивого, экзотического. Все - жизненно и естественно. "Застенчивый, простой и милый", он "с сопливой детворой зимой катался на салазках". "Глядел скромней из самых скромных". Таким знали и любили Владимира Ильича миллионы и миллионы людей. Таким он встает со страниц отрывка из поэмы "Гуляй-поле". В этом же отрывке, воссоздавая живой образ Ленина, Есенин осмысливает роль вождя в своей собственной судьбе. "Он... повел нас всех..." - то есть и поэта; "он нам сказал..." - то есть и поэту. Есенин не сторонний наблюдатель, а участник великого похода рабочих и крестьян в грядущее - по ленинскому пути. Чувство сопричастности делу Ленина, делу народа выражено и в стихотворении "Капитан земли", написанном в Батуме к первой годовщине смерти Владимира Ильича: Я счастлив тем, Что сумрачной порою Одними чувствами Я с ним дышал И жил. Ленин - рулевой и капитан, партия - его матросы. С ними, с ленинцами, поэт связывает будущее страны: "Они за лучшие обеты зажгут, сойдя на материк, путеводительные светы". Как и предвидел Есенин, новые поэты написали и пишут новые песни в честь Ленина, в честь его партии. Но есенинское слово о Ленине, сказанное от чистого сердца, не осталось в прошлом. Оно и сегодня - живая художественная ценность поэтической Ленинианы. Перелистайте вышедший к 100-летию со дня рождения Владимира Ильича том "Поэмы о Ленине", и вы увидите: рядом с произведениями Маяковского, Тихонова, Демьяна Бедного, Чаренца - отрывки из поэм "Гуляй-поле" и "Анна Снегина". Возьмите в руки юбилейные сборники стихов о Ленине - каждый из них украшают строки Есенина. Раскройте первую книгу двухтомника "Вашим, товарищ, сердцем и именем...". Писатели и деятели искусства мира о В. И. Ленине", выпущенного издательством "Прогресс" в 1976 году. Среди его авторов - Максим Горький, Джон Рид, Герберт Уэллс, Анри Барбюс, Пабло Неруда, Сергей Есенин... И одна из концертных программ, посвященная Владимиру Ильичу, называлась кратко и емко: "Капитан земли" - по есенинскому стихотворению. 2 Да, он искренне завидовал тем, "кто жизнь провел в бою, кто защищал великую идею". Но не только завидовал. Ему хотелось отдать дань их памяти, запечатлеть их подвиг в поэтических строках. Безымянные комиссары - "люди в куртках кожаных...". Беззаветные герои гражданской войны. Их мужеству, человечности поклонился он "Песней о великом походе". В Баку Есенин познакомился с подробностями героической смерти бесстрашного сына Кавказа Степана Шаумяна, неутомимого бойца революции Прокофия (Алеши) Джапаридзе, "железного командарма" Григория Петрова, своего земляка, рязанца, и других бакинских комиссаров. Они погибли молодыми, в расцвете сил - старшему коммунисту (Мешади Азизбекову) было 42, младшему (Анатолию Богданову) - 22 года. О них - дума, боль, песня поэта... 26 их было, 26. Их могилы пескам Не занесть. Не забудет никто Их расстрел На 207-ой Версте. Силой своего воображения поэт возвращает к жизни убитых большевиков, и их первое желание - посмотреть, "как живет Азербайджан". Поэт как бы вместе с Шаумяном и Джапаридзе видит, что в Баку "у рабочих хлеб. Нефть - как черная кровь земли. Паровозы кругом... Корабли...". И вместе с комиссарами горд силой рабочего класса, не отдавшего Кавказа врагам революции. Народ в представлении автора "Баллады..." - это "и крестьянин и пролетариат". У них одни интересы, одна цель: "Коммунизм - знамя всех свобод". Борьба бакинских комиссаров - часть общего дела всех большевиков страны, дела, вдохновителем и организатором которого "был наш строгий отец Ильич". Приподнятая интонация, энергично-песенный ритм, богатая инструментовка, четкий синтаксический строй - все элементы стиха, взаимодействуя между собой, придают произведению своеобразную романтическую окраску. Мастер поэтической детали, Есенин и в "Балладе о двадцати шести" художественно точен и выразителен. Мертвые ночью встают из песков. Как эту страшную картину нарисовать словом? Есенин пишет одну фразу: "Над пустыней костлявый стук". Впечатляющ образ пустыни: "...Пески, что как плавленный воск..." Вся южная ночь у моря поместилась в нескольких строчках. Они остаются в памяти навсегда. Недаром наш неутомимый путешественник эстонский писатель Юхан Смуул, проплывая в поздний час по Суэцкому каналу, вполголоса читал себе: Ночь, как дыню, Катит луну. Море в берег Струит волну. Вот в такую же ночь И туман Расстрелял их Отряд англичан. ...В 1973 году исполнилось пятьдесят пять лет со дня гибели героев. В Азербайджане, по всей стране они были помянуты добрым, признательным словом. Московский молодежный журнал "Смена" поместил на первой странице обложки цветное фото: мемориал двадцати шести в Баку. В отблесках вечного огня - мужественное лицо борца. Вверху крупными белыми буквами напечатаны стихи - как всплеск печали и гордости: О них наша боль И песнь. Стихи Есенина... Они уже неотделимы от славы тех, чьи сердца были чисты и неподкупны, а дела - возвышенны и благородны... Есенинская "Баллада о двадцати шести" была впервые опубликована в "Бакинском рабочем" 22 сентября 1924 года. В том же номере газеты рядом с есенинской помещена и поэма Николая Асеева "26. Памяти павших". Это - поэтический рассказ о Баку восемнадцатого года, силе Советской власти, гибели комиссаров от рук закавказских эсеров и английских интервентов. Обращаясь к героям-большевикам, поэт говорит: И мой вольный стих вашу смерть хранит, Как венок, ложась на ее гранит. За два дня до появления в "Бакинском рабочем" произведений Есенина и Асеева тифлисская газета "Заря Востока" напечатала стихотворение Владимира Маяковского "Гулом восстаний..." Подвиг двадцати шести - подвиг во имя освобождения всего трудящегося Востока от гнета капитала. Такова поэтическая мысль произведения. Страстным призывом звучат его заключительные строки: Вставай, Восток! Бейся, Восток - одним трудовым станом. О двадцати шести писали Демьян Бедный и Акоп Акопян, позже Семен Кирсанов и Егише Чаренц, Павло Тычина и Геворг Эмин, Педер Хузангай и Валдис Луке... Тема бакинских комиссаров стала поистине интернациональной темой. Естественно, обращаются к ней и азербайджанские поэты. Вы - герои коммуны, герои-бойцы, Вы - истории нашей эпохи творцы... Пусть истлели тела - мощный дух не погас, - Мы героями быть научились у вас! - так утверждает величие дела бакинских комиссаров Самед Вургун. Его самобытная поэма "Двадцать шесть", написанная в 1935 году, полна любви к тем, кто, говоря словами Есенина, "защищал великую идею", дышит ненавистью к врагам революции, новой жизни. Своеобразным продолжением поэмы стало стихотворение Самеда Вургуна "Банкет" (1950). На официальном приеме в Лондоне советский поэт встречается со старым английским политиканом: "Баку! Баку!" - он процедил сквозь зубы, И дрогнула слегка густая бровь. А у меня по жилам, как сквозь трубы, Бьет огненная нефтяная кровь! Да, я, бакинец, на твоем пути! Да, я - наследник Двадцати Шести! Ты помнишь все, конечно, старый дьявол! Так пристальней, пожалуйста, гляди! ...Мы разошлись - налево и направо. Клокочет ярость у меня в груди. Он дал врагу достойную отповедь, сын свободного Азербайджана. - Мы с моим давним другом Самедом не раз говорили о Есенине, вспоминали его стихи, "Балладу о двадцати шести", - рассказывал мне Сулейман Рустам. - Она привлекала нас органическим соединением лиризма и высокого пафоса, задушевности и мужественной сдержанности. Не без влияния "Баллады..." и я обдумывал свое стихотворение о двадцати шести. Мне хотелось как бы развить поэтическую мысль Есенина о бессмертии дела, за которое боролись и погибли комиссары, и я писал: Вы цветы посадили для нас - и в саду мы живем. Вы зарю угадали - сегодня нам солнце блестит. Вы вчера поздоровались за руку с завтрашним днем, Вы вчера разложили костер - он сегодня горит. ...Священна память о героях революции, интернационалистах-ленинцах. Она - нескудеющий источник вдохновения новых и новых поколений писателей братских республик. К героической песне о двадцати шести, начатой Есениным и Маяковским, Демьяном Бедным и Асеевым, прибавляться и прибавляться свежим поэтическим строкам... 3 Ленинский район Баку, окраина рабочего поселка имени Разина... С возвышенности открываются вид на лес нефтяных вышек, вид на новый обширный парк, на жилые кварталы. - Здесь, на горе Разина, - говорит первый секретарь райкома партии Шакир Керимович Керимов, - задолго до Октября проводились массовки, собрания рабочих нефтяных промыслов. В середине двадцатых годов неподалеку закладывались рабочие поселки. Основание одного из них - имени Степана Разина - совпало с первомайским праздником 1925 года. Сюда на народное гулянье приехали Сергей Миронович Киров, другие руководители республики. Вместе с ними - Сергей Есенин. Эта местность тогда была пустая, заболоченная... Так что никаких природных красот поэт тут не увидел. Но зато он ощутил радость людей свободного труда, пришедших на свой рабочий интернациональный праздник... - Это так, - подтверждает стоящий рядом поэт Наби Хазри. - И можно с уверенностью сказать, что настроение у Есенина было хорошее: в этот день "Бакинский рабочий" начал публикацию его поэмы "Анна Снегина". Из воспоминаний современников известно, как радушно встречали Есенина нефтяники, рабочие местных заводов. Поэт переходил от группы к группе, беседовал с людьми... И за всем этим наблюдал Киров - он тепло относился к поэту, высоко ценил его талант... О празднике Есенин написал стихотворение, и уже, заметьте, 5 мая оно появилось в том же "Бакинском рабочем". Помните? Я видел праздник, праздник мая - И поражен. Готов был сгибнуть, обнимая Всех дев и жен. Когда перечитываю эти строки, - продолжает Наби Хазри, - я вижу лицо Есенина - светлое, улыбчивое, доброе. И в стихи перешла его улыбка: Стихи! стихи! Не очень лефте! Простей! Простей! Мы пили за здоровье нефти И за гостей. Хорошо как сказано: "за здоровье нефти". - Прекрасно! - соглашается Шакир Керимович и добавляет: - Вот о чем еще я думаю: один такой день, проведенный в среде рабочих, для поэта был важнее недель, потраченных на возню, как он писал, с московской "пустозвонной братией". Верно? Мы с Наби Хазри киваем в знак согласия... 4 Они встретились на старой бакинской улице в конце сентября 1924 года. По выщербленной мостовой шел напоминавший горца человек. На худощавом, тронутом загаром лице - глубоко сидящие темные глаза, над ними - того же цвета густые брови. Пышные усы чуть опускались по краям губ и переходили в небольшую острую бородку. Вязаная шапочка на голове, френч с накладными карманами, брюки, забранные от колен в шерстяные чулки, ботинки из грубой кожи, дымящаяся трубка во рту - все это делало его не похожим на местных жителей. - Кто это? - тихо спросил Есенин у шагавшего рядом Чагина. Тот не успел ответить, как странный прохожий поравнялся с ними и, вынув изо рта трубку, слегка поклонился Чагину. - Здравствуйте, Степан Дмитриевич! - как всегда, приветливо ответил Чагин и протянул "горцу" руку. - Познакомьтесь, это - Сергей Есенин, поэт, из Москвы. А это Степан Дмитриевич Нефедов, или Эрьзя. Профессор. Ведет скульптурные классы в нашей художественной школе. - Весьма рад, - мягко произнес скульптор, вглядываясь в лицо поэта. - Но, кажется, мы знакомы. И познакомились, помнится, году в пятнадцатом или шестнадцатом - война шла... Не ошибаюсь? - Да-да-да! - раздумчиво протянул Есенин и вдруг хлопнул себя по лбу: - То-то гляжу: знаю я эти глаза и брови. Все вроде незнакомое, а глаза и брови - знакомые! Вы ж тогда при каком-то лазарете служили, а мы с Клюевым туда стихи читать приезжали, верно? - Да, я помогал докторам по челюстным ранениям... Трудное было время... Но ничего, перетерпелось... Вы в Баку впервые? - Считайте, впервые. - Город колоритный - и людьми, и бытом, и строениями. Помните землепроходца Афанасия Никитина: "Бака, где огнь горит неугасимый"... Вот хожу - всматриваюсь... Долго здесь пробудете? - Пока не знаю, - Есенин взглянул на Чагина. - Если Петр Иваныч не прогонит - поживу... - Не торопитесь... Здесь есть что посмотреть... Мимо, почти задевая, прогрохотала высокая колымага, наполненная самодельным кирпичом... Прошли, громко разговаривая и размахивая руками, трое нефтяников в старых замасленных комбинезонах, стуча по камням ботинками - такими же, в каких был профессор. Их выдавали по ордерам в спецмагазинах. - Будет время, заходите ко мне в мастерскую. Это рядом, Петр Иванович знает. И, простившись, Эрьзя быстро зашагал вниз по улице... - Редкий талантище, - Чагин посмотрел вслед художнику. - Тут для Дома Союзов горняков он делает скульптуры рабочих - диву даешься! Представляешь: до революции в Азербайджане не было ни одного национального скульптора, не вылеплено ни одной человеческой фигуры: ислам запрещал. И вот перед тобою - как живой - рабочий-азербайджанец, скажем, тарталыдик. Знаешь, кто такой тартальщик? Есенин покачал головой. - Это тот, кто добывает нефть с помощью специальных ведер. Нелегкое, должен сказать, дело. Так вот, фигура: нефтяник за работой - тартанием... Первая в мировой истории скульптура нефтяника-азербайджанца! Каково? Впрочем, увидишь сам... Ты ж - старый знакомый... Вскоре, проходя по Станиславской улице, Чагин предложил Есенину: - Давай-ка заглянем к Степану Дмитриевичу. Его мастерская здесь, во дворе института. Он и обитает тут же... Уже войдя во двор, можно было определить: здесь живет скульптор - вдоль стен дома на подставках возвышались человеческие фигуры в полный рост, бюсты, головы из глины и еще какого-то неведомого материала. Большая, с высокими потолками комната заставлена тумбами с начатыми работами студентов, в глубине размещались произведения профессора - скульптурные портреты Ленина, Маркса, Энгельса, фигуры рабочих-нефтяников. - Хозяин дома? - крикнул Чагин. - Дома, дома, - отозвался из-за перегородки Эрьзя и вышел, обтирая руки небольшой мокрой тряпкой. - Прошу! Есенин приблизился к скульптуре Ленина, обошел ее со всех сторон. - Нелегко? - поэт посмотрел на скульптора. - Весьма. Видел Владимира Ильича давно, еще в Париже. Впечатление он произвел сильное - живой, серьезный, прямой, в споре - резкий... Но познакомиться не довелось... Работаю по памяти... В Батуме не были? - Нет, не был. - Будете - посмотрите там мраморный бюст Ильича. Он в городском сквере стоит. Правда, не все в нем получилось, как хотелось... Здесь начал новую работу. Вот - Ленин на трибуне, отвечает на записки рабочих... Этот человек давно меня занимает. Лет пять назад на Урале, под Екатеринбургом, дикую скалу подыскал - вот, думаю, из чего соорудить памятник Ильичу! Очень жалею, что не удалось... Есенин понимающе кивал, от этого движения его мягкие, с желтоватым оттенком волосы спадали на лоб, он изредка поправлял их рукою... Остановившись у автопортрета скульптора, Есенин спросил Эрьзю: - А вы с Коненковым не знакомы? - С Сергеем Тимофеевичем? Ну как же, как же! С Московского училища живописи. А вы его знаете? - Знаю. Бывал у него на Красной Пресне, пели под гармошку... - Да, гармонь он любил, - подтвердил Эрьзя. Чагин, поотстав, задерживался около работ и, время от времени бросая взгляд на беседующих, сожалел, что поблизости нет фотографа: снимок был бы редчайшим... Степан Дмитриевич Нефедов был старше Есенина на двадцать лет: он родился в 1876 году, в Поволжье. Мордвин по национальности (псевдоним Эрьзя - название одного из мордовских племен), будущий скульптор прошел тяжкую школу жизни. По окончании училища живописи, ваяния и зодчества уехал в Италию, тем самым избежав ареста за связь с революционно настроенными студентами. Зарубежные выставки его работ сделали имя Эрьзи известным, газеты писали о "русском Родене". После Октября Семен Дмитриевич, как и многие художники, всем сердцем стремился "понять и почувствовать Россию в годы высочайшего парения и чувственно показать направление ее полета в будущее" (К. Федин). В 1918-1925 годах, живя на Урале, в Новороссийске, Батуме, Баку, он создал ряд памятников павшим борцам революции, скульптурные портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Шота Руставели... Много труда Эрьзя вложил в оформление Дома Союза горняков Азербайджана. О дружбе Эрьзя и Есенина известно немного. Между тем их общение, мне думается, было небесполезно для обоих, особенно для Есенина. Ведь тот и другой смотрели на жизнь художническим взглядом, вместе с народом радовались и печалились. Тот и другой думали о Ленине, ленинцах, старались найти пути воплощения их образов в слове и камне. У них имелось немало общего, и они не могли не тянуться друг к другу. Так оно и было. С 1950 года до кончины скульптора (1959) с ним часто встречался Борис Николаевич Полевой. На основе живых рассказов художника и разного рода публикаций о нем писатель создал книгу "Эрьзя", выходившую несколькими изданиями в Саранске и Москве. Небольшой объем книги не позволил осветить некоторые темы, в том числе тему "Эрьзя и Есенин". Она-то и была затронута в беседе автора этих строк с Борисом Николаевичем. - Степан Дмитриевич, - рассказывал писатель, - всегда тепло говорил о Сергее Есенине, его стихах. Помню, как при мне он не раз напевал за работой строчки есенинского "Клена...", а однажды, неожиданно прервав напев, воскликнул: "Какой глубокий образ, этот клен! Судьба человека тут сокрыта, не меньше!" От начала до конца знал "Письмо к матери", читал его вслух. Любил поэму "Анна Снегина", многие ее строчки повторял, особенно - о природе... - Художник Иосиф Ефимович Бобровицкий писал, что Эрьзя вместе с другими преподавателями, журналистами "Бакинского рабочего" бывал в Мардакянах у Есенина. Не вспоминал ли Степан Дмитриевич об этих поездках? - обращаюсь я к Борису Николаевичу. - Вспоминал, но без подробностей. Эрьзя, живя в Баку, очень интересовался народным искусством, памятниками архитектурной старины. В Мардакянах и в соседнем с ним селении, Шаганы сохранились замки XIII и XIV веков, мечеть Тубашахи... Так что поездка к Есенину могла быть одновременно и поездкой к шедеврам зодчества. Ведь Есенин тоже не был равнодушен к старому искусству. - Как вспоминала жена скульптора Елена Ипполитовна Мроз, вечерами Есенин часто приходил в мастерскую Эрьзи с балалайкой. Под нее он пел шуточные песни, частушки. А вот стихи, сколько его ни просили, читать не соглашался... - Да, об этом Эрьзя мне рассказывал, - продолжал писатель. - И объяснял так. Есенин слишком высоко ценил свой поэтический дар, чтобы разменивать его на пустяки. Он мог петь озорные частушки, плясать. Но не разбрасываться своими стихами налево и направо. Поэт остерегался метать бисер, боясь, как бы этот бисер, может быть случайно, не попрали ногами: люди у Эрьзи бывали разные. Степану Дмитриевичу, по его словам, нравилось такое уважение мастера к своему творчеству, к своему призванию. "По-иному и не должен поступать истинный талант", - говорил скульптор. - По воспоминаниям Елены Мроз, Эрьзя и Есенин однажды исчезли из города и где-то пропадали три дня. Потом появились полные восторга от путешествия по Апшерону. Вы об этом знаете? - Знаю. Эрьзя в то время лепил своих рабочих для Дома горняков. Ему была нужна натура. Вот в поисках типажей и отправились друзья по селениям. Есенину тоже хотелось посмотреть жизнь местных крестьян, услышать их песни. Побывали они в нескольких местах, со многими жителями познакомились. Как рассказывал Степан Дмитриевич, "побегом из города" оба остались довольны. Борис Николаевич вспомнил также слова Эрьзи о скульптурной сюите- 15 союзных республик, которую задумал создать старый мастер. - Думаю об образе России, - говорил тихим голосом художник (он уже слабел). - Каким ее образ должен быть? Может, взять за основу есенинскую мать? Помните: "Ты одна мне помощь и отрада, ты одна мне несказанный свет"... Или юную Снегину, "девушку в белой накидке"... И то и другое очень заманчиво... Замысел так и остался неосуществленным... Мой разговор с Борисом Николаевичем подходил к концу, и тут писатель, улыбнувшись, обронил: - А когда Степан Дмитриевич рассказывал мне о встрече с Есениным в годы первой мировой войны, то добавлял такие слова: "Красивый был парень, ладный, служил санитаром. О нем в шутку говорили: "Смерть сестричкам милосердия!.." ...Возможно, и тогда, в мастерской, Эрьзя напомнил Есенину давнюю шутку, и они вместе с Чагиным смеялись над ней светло, от души. Шутку они любили. - Знаете, что однажды Эрьзя и Есенин "отмочили"? - Я не знал, и Полевой рассказал о таком эпизоде. В один прекрасный день друзья пошли в "Бакинский рабочий": Есенину причитался за стихи какой-то гонорар. Пришли к Чагину: так, мол, и так, распорядись... А тот упирается: нет, дескать, денег в кассе. "Ах, нет? Ну, ладно!" Друзья выходят на улицу, встают под окнами редакции. Есенин поет частушки, а Эрьзя, с есенинской шляпой в руках, обходит собравшихся зевак, изображая сбор подаяния. Чагину ничего не оставалось делать, как позвать Есенина и выдать ему гонорар... Об этой шутке друзей рассказывала и Елена Ипполитовна Мроз. Степан Дмитриевич Эрьзя пережил Сергея Есенина почти на тридцать пять лет. До конца дней своих он тепло вспоминал о поэте, о дружбе с ним. Особенно подробно старый мастер рассказывал о неожиданной встрече с Есениным на старой бакинской улице осенним днем 1924 года... 5 ...Мария Антоновна Чагина достает из старого портфеля большой видавший виды конверт, вынимает оттуда пожелтевший от времени лист бумаги и кладет его передо мной: - Посмотрите вот это... Прежде чем начать чтение текста, напечатанного фиолетовыми буквами, гляжу на знакомую подпись внизу: Сергей Есенин. Сомнений быть не может: рука поэта. Неужели неизвестное есенинское стихотворение? Мельком бросаю взгляд на хозяйку: она хитровато улыбается. Начинаю медленно читать: Очарованье вечера, что снами Сберег до солнца. Золото лучей В лазури зимней. Слившись с небесами, С зарей, с огнем - восторг все горячей. И вдруг напев в кадильном фимиаме, И пламя бьет из восковых свечей. А воск, в гробу застыв, живых очей Залил навек угаснувшее пламя. Так - солнце, юг; благоуханье роз, И кипарисы, и узор магнолий. Очарованье вечера. - И боли В груди нет прежней... А на утро пес У ног завоет. Вынесут с постели... Ах, где ты, где? Жива ли в самом деле? Сергей Есенин Заметив, что я закончил чтение, Мария Антоновна говорит: - Это лист, как вы понимаете, из архива Петра Ивановича. Мой муж очень дорожил им и берег его особо тщательно. История тут такая... Кстати, - прерывает начатую фразу моя собеседница, - вы хорошо знаете литературное творчество Чагина? - Наверно, не очень, - осторожно отвечаю я. - Известны мне его статьи - воспоминания о Ленине, о Кирове... Еще - о Есенине. Всеволоде Иванове, Сейфуллиной... Несколько небольших заметок на литературные темы. Вот, пожалуй, и все, если не считать его выступлений как журналиста - редактора "Бакинского рабочего" и "Красной газеты"... - А вы знаете, что он с юношеских лет писал стихи? - Нет, этого я не знаю. - Так вот, - продолжает Мария Антоновна. - В архиве Петра Ивановича хранится большое число его стихотворений. Некоторые из них были в свое время опубликованы под псевдонимом "Ник. Алексеев". Сам он весьма скромно оценивал свои стихотворные опыты, почти никогда не говорил о них. В кругу близких людей он любил читать стихи своих кумиров: Пушкина, Лермонтова, Тютчева... - Есенина, - вставляю я. - О, есенинские стихи он мог читать часами. И души не чаял в самом поэте. Помните в письме Есенина из Баку: "Внимание ко мне здесь очень большое. Чагин меня встретил, как брата. Живу у него. Отношение изумительное". И поэт относился к Чагину исключительно тепло. Это видно и по его письмам, и по тому посвящению, с которым вышла в 1925 году книга "Персидские мотивы": "С любовью и дружбой Петру Ивановичу Чагину". Они были искренними и верными друзьями, эти "рыцари пера" - так они иногда полушутя себя называли. Посмотрите на эти надписи... На обратной стороне совместной фотографии Есенина и Чагина читаю: "М. А. Примите душевный дар двух рыцарей пера - верного скандального Сергея и бурного Петра. Баку, 1 октября 1924". Это написано рукой Чагина. Ниже - почерк Есенина: "P. S. Дорогая Марья Антоновна! Сказать истинно и не условно - Можно поклясться вашей прелестью глаз: Не забывайте грешных нас. Скандальный верный Сергей. 3 окт. 1924". Есенинская приписка, по словам Марии Антоновны, сделана в день рождения поэта; за праздничным столом тамадой был Петр Иванович. - В тот вечер, - добавляет моя собеседница, - Есенин был, что называется, в ударе и читал свои стихи с особым подъемом... - Чагин тоже читал свои? - Нет, он - Маяковского, Хлебникова, Баратынского, Фета... - А не помните, Есенин тогда не читал вот это стихотворение, под которым стоит его автограф? Мария Антоновна задумалась: - Вы допускаете, что он мог читать его среди своих? - Нет, - говорю я, еще раз пробегая глазами фиолетовые строчки. - Что-то не похоже оно на есенинское - ни стилистикой, ни интонацией... - Ну, вот мы и подошли к истории этого листа, - произносит собеседница. - Действительно, стихотворение написано другим автором. И однажды оно, среди многих, было прочитано Есенину. Поэту, очевидно, понравился больше иных этот сонет, и, к удивлению автора, он тут же поставил под текстом свою подпись... - Мне кажется, в этом сонете внимание Есенина привлекло изображение диалектики бытия... Торжество жизни ("очарованье вечера", "золото лучей", "благоуханье роз"...), неотвратимость смерти ("кадильный фимиам", "застывший воск свечей", "угаснувшее пламя"...) и - несмотря ни на что - высокий порыв человечности, любви, нежности ("Ах, где ты, где?.."). Такова, на мой взгляд, поэтическая, я бы добавил, философская мысль сонета. Некоторые стихи Есенина последних лет несут в себе нечто похожее. Например - "Мы теперь уходим понемногу...". Вы как думаете? - Возможно и такое суждение. И все-таки, мне кажется, в том, что Есенин как бы авторизовал чужое стихотворение, немалую роль сыграла и расположенность, симпатия поэта к его автору. - Так сказать, "с любовью и дружбой" к Петру Ивановичу Чаги ну... - Вот именно: "с любовью и дружбой"... 6 Начальная строка стихотворения родилась легко, как бы сама собой: Прощай, Баку! Тебя я не увижу. Он уезжал из "города ветров" в конце мая, когда солнце становится жарким, над промыслами появляется сероватая дымка, а с моря все больше и больше начинает тянуть запахом водорослей и рыбы. Ему полюбился этот рабочий, ни днем, ни ночью не отдыхающий город с узкими пыльными улочками, домами под плоскими крышами, с людьми самых разных национальностей, людьми, чьим тяжелейшим трудом добывается так нужная молодой советской стране нефть - "черная кровь земли". По сути дела именно в Баку он по-настоящему ощутил силу рабочего класса, именно здесь смог сказать: Через каменное и стальное Вижу мощь я родной стороны. День был безветренный, ясный, и Есенин, присев на край еще не покрашенной после холодных месяцев скамейки, смотрел на солнечные блики - они вспыхивали то здесь, то там на спокойном, лениво вздыхавшем у деревянных причалов море. Прощай, Баку! Тебя я не увижу. Он вслух повторил строку и задумался: почему же "не увижу"? Разве не повлечет его, как уже бывало, сюда, на задымленный берег Каспия - Хазара, к добрым и чутким друзьям, в заваленные гранками и рукописями прокуренные комнаты "Бакинского рабочего", в мастерскую скульптора Эрьзи, в деревенскую тишину Мардакян, где по вечерам не умолкали бесхитростные песни местных, похожих на рязанских, воробьев? Повлечет, конечно, повлечет, и он снова приедет под это палящее солнце и будет вдыхать терпкий запах нефти и моря, удивляться розам, на редкость пышным и крупным - больше кулака... Но в глубине груди звучала какая-то грустная нота, скрашивая собой сердечную волну, которая непринужденно выплескивалась в первые слова рождающегося стихотворения... Невдалеке от прибрежных камней маячили редкие рыбацкие лодки, на горизонте медленно двигался черный силуэт судна. Эта картина Есенину напомнила Батум, зеленую набережную, пароходы, уходящие туда, на Босфор, в Константинополь... Вспомнились рассказы батумских старожилов о том, как их деды и отцы стреляли в диких кабанов прямо из окон своих домов: дремучий лес подходил к самому городу. Перед мысленным взором Есенина возникли живописные пейзажи Грузии: ее кремнистые дороги, петляющие по склонам гор; развалины старой крепости, возвышающейся над городом; тихая Коджорская улица в старом Тифлисе, где русского друга навещали грузинские писатели... Что сейчас делает Тициан Табидзе, воплощение доброты и душевной щедрости, поэт божьей милостью? Как подробно знает он старый Тифлис, как тонко перед гостем раскрывал он душу своего города! А здесь - Петр Чагин. Молодой еще, но уже второй секретарь ЦК, редактор крупной газеты, ближайший соратник Кирова... Удивительные люди! Есенин улыбнулся. Ах, Чагин, Чагин! С какой хозяйской основательностью показывал он в прошлом году промыслы, знакомил с нефтяниками, говорил о новом быте рабочих. Как тут было не вдохновиться на стихи! Пусть их кое-кто поругивает, но стихи получились. Есть там строки и о Петре Ивановиче: Дни, как ручьи, бегут В туманную реку. Мелькают города, Как буквы по бумаге. Недавно был в Москве, А нынче вот в Баку. В стихию промыслов Нас посвящает Чагин. "Смотри, - он говорит, - Не лучше ли церквей Вот эти вышки Черных нефть-фонтанов. Довольно с нас мистических туманов. Воспой, поэт, Что крепче и живей". Он прав, партийный руководитель, друг... В этом рабочем городе, овеянном славой двадцати шести комиссаров, Есенин на многое стал смотреть по-другому, испытал новые чувства. "...Хочу я стальною видеть бедную, нищую Русь" - это написано в Баку после того, что увидено, прочувствовано, передумано на апшеронской земле, в Закавказье. В Азербайджане, в Грузии он много работал. Только в "Бакинском рабочем" напечатал, наверно, около пятидесяти произведений. Но пора ехать домой, на родину... Прощай, Баку! Тебя я не увижу. Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг. И сердце под рукой теперь больней и ближе, И чувствую сильней простое слово: друг. ...Стихотворение дописывалось вечером в гостинице. Перед глазами открывались бездонная голубизна над Девичьей башней, отливающие золотом песчаные поля вдоль кромки моря, оживали игривые "барашки" весеннего Хазара, пропитанные нефтью невысокие холмы бакинского пригорода с певучим названием Балаханы - там совсем недавно вместе с рабочими и руководителями республики Есенин отмечал первомайский праздник. Это была незабываемая маевка... Прощай, Баку! Синь тюркская, прощай! Хладеет кровь, ослабевают силы. Но донесу, как счастье, до могилы И волны Каспия, и балаханский май. Там, среди холмов Балахан, заросших низким кустарником и чахлой травой, в жилище певца Джаббара Карягды-оглы, где собирались искушенные в поэзии люди, на шумном базаре - везде он встречался с народными песнями. С песнями, не только бередящими душу, но и заставлявшими ее встрепенуться, обрести крылья. Они звучали чаще всего на языке неродном для Есенина, но он все равно понимал их сокровенный смысл. Понимал сердцем и радовался тому, что есть тайна слияния музыки и слова, и эта тайна непостижима. Прощай, Баку! Прощай, как песнь простая! В последний раз я друга обниму... Оттуда, с севера, через море и реки, горы и долины, его звала к себе Русь, Россия. Звала земля, уже сделавшая первые шаги по новому, неизведанному пути - пути Ленина. И на этот материнский зов он не мог не откликнуться. Столько писателей из братских республик и стран социалистического содружества Азербайджан еще никогда не видел. 1 октября 1975 года более ста двадцати поэтов и прозаиков, публицистов и драматургов, литературоведов и критиков сошли с двух воздушных кораблей на апшеронскую землю и очутились в дружеских объятиях встречающих. Мелодии народных инструментов слились со словами взаимных приветствий, бесчисленные букеты осенних цветов - с яркими красками национальных костюмов девушек и юношей... Дни советской литературы в Азербайджане... Они широким половодьем разлились по всей республике. Живое общение нефтяников и хлопкоробов, машиностроителей и хлеборобов, химиков и виноградарей, строителей, овощеводов и животноводов с мастерами художественного слова обогатили, остались в памяти и тех и других. И всюду, где шла речь о благотворном влиянии русской советской литературы на писателей Азербайджана, звучали имена Горького, Блока, Маяковского, Есенина... С той поры, когда Есенин простился с Баку, минуло более полувека. До неузнаваемости изменилась земля Апшерона, ее столица. Новь республики счастливо соединила в себе "каменное и стальное" с живым и зеленым. Действительность еще раз подтвердила неодолимость силы, о которой писал Есенин: "...Встали в ряд и крестьянин и пролетариат". Людям, как хлеб и воздух, стали необходимы книга, песня, поэтическое слово. Той осенью немало было волнующих встреч труда и искусства. Об одной скажу особо. ...Памятный уголок в Мардакянах. Гранитная стена с развернутой бронзовой книгой. На ее страницах горельеф Сергея Есенина и заключительная строфа его стихотворения, созданного перед отъездом из Баку в мае 1925 года: Прощай, Баку! Прощай, как песнь простая! В последний раз я друга обниму... Чтоб голова его, как роза золотая, Кивала нежно мне в сиреневом дыму. 3 октября 1975 года. В этот день Есенину исполнилось бы 80 лет. Участники Дней литературы, тысячи бакинцев, жителей Мардакян и окрестных сел заполнили улицы, площадку перед мемориалом. Это был подлинный праздник братства, поэзии, праздник, который потом продолжался в саду, неподалеку от дачи, где когда-то жил Есенин и где открыта комната-музей. И все, что тогда говорилось, показало: в том прощальном стихотворении поэт мысленно обнимал своего друга и вместе с ним - рабочий город не в последний раз. Любовь оказалась взаимной и - неподвластной времени. Вот к Есенину обращается Николай Тихонов: Ты сказал в тени бакинских башен: "Смычка есть рабочих и крестьян - Дайте смычку всех поэтов наших, Стиховой народов океан!" И свершилось: пред тобой поэты Самых разных голосов и сил Принесли тебе свои приветы, Встали рядом - как ты и просил... Не уйти тебе в закат янтарный И твоим напевам не стихать. Ты живешь - и люди благодарны Правде сердца твоего стиха! Выступает Валентин Катаев: - Есенин любил Баку. Он мне всегда говорил, что нужно непременно каждому поэту съездить в Баку, потому что его окрестности чрезвычайно поэтичны... Встает Жужа Раб - гостья из Венгрии: - Полвека назад теплоту бакинцев ощутил Сергей Есенин... Баку и Мардакяны стали местами последнего крутого подъема его творческих сил... И оставленные им песни звучат с тех пор не утихая. Азербайджан его помнит, считает своим "ласкового уруса". Продолжает Алиага Кюрчайлы - поэт земли Низами, переводчик есенинских стихов на азербайджанский язык: - Есенин для меня - учитель в поэзии. Как и мои земляки, я рад, что он жил в нашем городе, встречался с Кировым и Фрунзе, выступал перед рабочими нефтепромыслов. Здесь о тебе сказали "наш", В тебе увидели родного. Как много выразило чувств Одно-единственное слово! Бакинцев приветствует Егор Исаев: - Всем сердцем мне хочется сказать вам спасибо за Есенина, спасибо за любовь к нему, за память о нем. У каждого великого поэта всегда есть своя особая пора и место в творчестве. У Пушкина - это болдинская осень, у Есенина - бакинская весна... Я счастлив побывать в бакинской весне Сергея Есенина. День был безветренный, ясный, и люди открывали души солнцу и поэзии. И вместе с людьми слушали, не шелохнувшись, розы, такие же золотые, как и те, любимицы Есенина... А когда стемнело, в Бакинской филармонии состоялся поэтический вечер. Среди других есенинских произведений читалось и "Прощай, Баку!..". Сотни бакинцев и их гостей внимали этим стихам, в которых нет изощренных выражений, небывалых рифм, изысканных эпитетов, эффектных ритмических переходов. Но в стихах этих живет очарование красотой жизни и печаль от сознания ее быстротечности, неотвратимости расставания с ней... Сердце поэта, презрев время, как бы говорило с сердцами заполнивших зал, и эта беседа была искренней и светлой. А совсем неподалеку от здания филармонии мириады огней отражались в море, и оно лениво вздыхало - величавое и спокойное. И на берегу, где когда-то, присев на край еще не покрашенной скамейки, Есенин повторял первые строки прощального стихотворения, мне вспомнился неторопливый голос Сулеймана Рустама: - "Прощай, Баку!.." - сказал ты, Есенин. Но мы, произнося эти слова, не прощаемся с тобой. Нет, никогда - не прощай, навсегда - здравствуй, дорогой друг, наш Сергей Есенин!.. |
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|