Белый Андрей Начало века - 2 |
|
Страница 9 из 40 БАШЕННЫЙ ЖИТЕЛЬ Быт выступа пятиэтажного дома, иль "башни", - единственный, неповторимый; жильцы притекали; лома-лися стены; квартира, глотая соседние, стала тремя, представляя сплетенье причудливейших коридориков, комнат, бездверых передних; квадратные комнаты, ромбы и секторы; коврики шаг заглушали; пропер книжных полок меж серо-бурявых коврищ, статуэток, качающихся этаже-рочек; эта - музеик; та - точно сараище; войдешь, - забудешь, в какой ты стране, в каком времени; все зако-сится; и день будет ночью, ночь - днем; даже "среды" Иванова были уже четвергами: они начинались позднее 12 ночи. Я описываю этот быт таким, каким уже позднее застал его (в 1909 - 1910 годах). Хозяин "становища" (так Мережковские звали квартиру) являлся к обеду: до - кутался пледом; с обвернутою головой утопал в корректурах на низком, постельном диване, работая не одеваясь, отхлебывая черный чай, подаваемый прямо в постель: часа в три; до - не мог он проснуться, ложась часов в восемь утра, заставляя гостей с ним проделывать то же; к семи с половиною вечера утренний, розовый, свежий, как роза, умытый, одетый, являлся: обедать; проведший со мною на "башне" два дня Э. К. Метнер на третий сбежал; я такую выдержал жизнь недель пять; 222 возвращался в Москву похудевший, зеленый, осунувшийся, вдохновленный беседой ночною, вернее, что - утренней. "Башня" висела с Таврической над Государственной думою; Недоброво, друг Иванова, рядом жил; в том же подъезде (но первый этаж) проживал генерал Куропаткин;223 и где-то высоко жил Гессен, философ, сын Гессена 224. Мы же, жильцы, проживали в причудливых переплетениях "логова": сам Вячеслав, М. Замятина, падчерица, Шварцалон, сын, кадетик, С. К. Шварцалон, взрослый пасынок; в дальнем вломлении стен, в двух неведомых мне комнатушках, писатель Кузмин проживал; у него ночевали "свои": Гумилев, живший в Царском; и здесь приноче-вывали: А. Н. Чеботаревская, Минцлова; я, Степпун, Метнер, Нилендер в наездах на Питер являлись: здесь жить; меры не было в гостеприимстве, в радушии, в ласке, оказываемых гостям "Вячеславом Великолепным": Шестов так назвал его 225. Чай подавался не ранее полночи; до - разговоры отдельные в "логовах" разъединенных; в оранжевой комнате у Вячеслава, бывало, совет Петербургского религиозно-философского общества; или отдельно заходят: Аггеев, Юрий Верховский, Д. В. Философов, С. П. Каблуков, полагавший (рассеян он был), что петух - не двухлапый, а четырехлапый, иль Столпнер, вертлявенький, маленький, лысенький, в страшных очках, но с глазами ребенка, настолько питавшийся словом, что не представлялось, что может желудок его варить пищу действительную; иль сидит с Вячеславом приехавший в Питер Шестов или Юрий Верховский, входящий с написанным им сонетом с такой же железною необходимостью, как восходящее солнце: из дня в день. У В. Шварцалон, в эти годы курсистки, - щебечущий выводок филологичек сюрприз репетирует: для Ф. Зелинского; ну, а в кузминском углу собирался "Аполлон":[Журнал, посвященный искусству и редактировавшийся Сергеем Маковским] Гумилев, Чудовской или Зноско-Боровский с Сергеем Маковским; со мною - ко мне забегающие: Пяст, Княжнин иль Скалдин. Все отдельные эти рои высыпаются к чаю в огромную серо-бурявую пыльно-ковровую комнату; ставится монументальных размеров бутыль с легким белым вином; начинается спор; контрапункты воззрений, скрещаемых, - невероятны; хлысту доказуется Аристоксен; а случайно зашедшему сюда от сына редактору "Речи" внушается, что верчи дервишей, как хоровая оркестра, весьма оживили б кадетскую партию. К двум исчезают "чужие"; Иванов, сутулясь в накидке, став очень уютным, лукавым, с потиром своих зябких рук, перетрясывает золотою копною, упавшей на плечи; он в нос поет: - "Ну, Гоголек, - начинай-ка московскую хронику!" Звал он меня "Гогольком"; 226 а "московская хроника" - воспоминания старого времени: о Стороженке, Ключевском, Буслаеве, Юрьеве; я, сев на ковер, на подушку, калачиком ноги, бывало, зажариваю - за гротеском гротеск; он с певучим, как скрипка, заливистым плачем катается передо мной на диване; "московскою хроникою" моею питался он ежевечерне, пригубливая из стакана винцо; и покрикивал мне: "Да ты - Гоголь!" Являлся второй самовар: часа в три; и тогда к Кузмину: - "Вы, Михаил Алексеевич, - спойте-ка!" М. А. Кузмин - за рояль: петь стихи свои, аккомпанируя музыкой, им сочиняемой, - хриплым, надтреснутым голосом, а выходило чудесно227. Часов эдак в пять Вячеслав ведет Минцлову или меня в кабинетик, где нас исповедует, где проповедует о символизме, о судьбах России часов до семи, до восьми; а потом, оборвав свою исповедь, будит Замятину, где-нибудь здесь прикорнувшую, - слабый, прищурый, сутулый: - "Нельзя ли яишенки, Марья Михайловна? Так что к восьми расходились. И так - день за днем; попадая на "башню" - дня на три, живал до пяти недель; яркая, но сумасшедшая жизнь колебала устои времен; а хозяин, придравшись к любому предлогу, вколачивал принцип Эйнштейна: ни утра, ни ночи, ни дня; день - единый; глядишь, - прошел месяц уже. Утро, - правильней - день: вставал в час; попадал к самовару, в столовую, дальнюю, около логовища Кузми-на; Кузмин в русской рубахе без пояса гнется, бывало, над рукописью под парком самовара; увидев меня, наливает мне чай, занимает меня разговором, с раскуром: уютный, чернявый, морщавый, домашний и лысенький; чуть шепелявит; сидит, вдруг пройдется; и - сядет: "здесь" - очень простой; в "Аполлоне" - далекий, враждебный, подтянутый и элегантный; он - антагонист символистам; на "башне" влетало ему от Иванова; этот последний привяжется: ходит, журит, угрожает, притоптывает, издевается над "Аполлоном"; Кузмин просто ангел терпенья, моргает, покуривает, шепелявит: "Да что вы, да нет!" А потом тихомолком уйдет в "Аполлон": строчит колкость по нашему адресу; и - неприятный "сюрприз"! И - разносы опять. Вячеслав любил шуточные поединки, стравляя меня с Гумилевым, являвшимся в час, ночевать (не поспел в свое Царское), в черном, изысканном фраке, с цилиндром, в перчатке; сидел, точно палка, с надменным, чуть-чуть ироническим, но добродушным лицом; и парировал видом наскоки Иванова. Мы распивали вино. Вячеслав раз, помигивая, предложил сочинить Гумилеву платформу: "Вы вот нападаете на символистов, а собственной твердой позиции нет! Ну, Борис, Николаю Степановичу сочини-ка позицию..." С шутки начав, предложил Гумилеву я создать "адамизм"; и пародийно стал развивать сочиняемую мной позицию; а Вячеслав, подхвативши, расписывал; выскочило откуда-то мимолетное слово "акмэ", острие: "Вы, Адамы, должны быть заостренными". Гумилев, не теряя бесстрастья, сказал, положив нога на ногу: - "Вот и прекрасно: вы мне сочинили позицию - против себя: покажу уже вам "акмеизм"!" 228 Так он стал акмеистом; и так начинался с игры разговор о конце символизма. Иванов трепал Гумилева; но очень любил; и всегда защищал в человеческом смысле, доказывая благородство свое в отношении к идейным противникам; все-таки он - удивительный, великолепнейший, добрый, незлобивый. Сколько мне одному напростил он! Из частых на "башне" - запомнились: Е. В. Аничков, профессор и критик, Тамамшева (эс-де), Беляевские, устроительницы наших лекций, учительницы, прилетающие между лекциями с тарараканьем, Столпнер, С. П. Каблуков, математик-учитель и религиозник, Протейкинский, Борода-евский, Н. Недоброво, Скалдин, Чеботаревская, Минцлова, Ремизов, Юрий Верховский, Пяст, С. Городецкий, священник Аггеев; являлися многие: Лосский, Бердяев, Булгаков, писатель Чапыгин, Шестов, Сюннерберг, Пимен Карпов, поэты, сектанты, философы, богоискатели, корреспонденты; Иванов-Разумник впервые мне встретился здесь229. Живя здесь подолгу, совсем перестал я бояться медо-вости, кажущейся лишь "иезуитической" тонкости: до "чересчур"; эта тонкость рвалась; ригорист, фанатический схематизатор с нею таился в приеме: пробраться в чужое сознание, выволочить подоплеку, ее подтащить к себе, очаровать, полонить, покорить, сагитировать; в сложных идейных интригах, на версту всем видных, с наивной лукавостью жизнь проводил; "дионисовец" старый, он был в "Аполлоне", но не для карьеры (карьеры не делал), а так себе, для каламбура веселого; все ведь "интриги" его - бескорыстны; любил нарядиться; курсистки его раз при мне облачили в халат, обвязавши тюрбаном: пашою сидел перед ними; и интриговал: за Ростовцева против Зелинского; и похохатывал. Спорт: как увидит врага, - в его сторону: нюхает, точно мышь сало; залоснится, нежно воспев, сядет рядом: "Я, собственно, не столь уж чужд!" И докажет, пленит: очень рад! Называли идейной кокеткой его; раз я вскричал с озлоблением: "А Вячеслав снял квартиру себе в православии с тою же легкостью, с какой на Крите квартиру снимал в лабиринте, дружа с Минотавром"230. Неправда: он всюду живал с той же легкостью не бытовою; всегда водворял у себя с беспримерным радушием всех: от Аггеева до Кузмина; спорт - добиться побед плюс добрая мягкость, рассеянность, часто неряшливость путали карты его в глазах мало его понимавших. И кроме того: предприимчивость спрятанного под покровом согласий фанатика нудила его, видя "добычу", дрожать, заметавшись пенснэй-ной тесемкой; бывало, безбровые плоскости лоснятся; глазки зеленые щурятся сыском душевным; пленяет и ластится; вдруг отстранится и зорко, как бы сквозь личину, впивается, точно стервятник, в лежащее мясо: не верит еще, что пленил; убедись, - зашагает, сутулясь спиною, к добыче, слетает пенснэ; васильковые добрые глазки заяснятся; верит теперь: "Победил!" Победил, - и уже: затевает с другим свою "партию"; ни для чего ему эти "победы"; так: шахматы после обеда! В серьезном умел, независимо вскинувши голову, - требовать, как Мережковский: "Все иль ничего!" Да, фигура неспроста! В ней интерферировала простота изощренностью, вкрадчивость безапелляционностью; побагровеет и примется в нос он кричать: неприятный и злой; станет жутко: кричащая эта фигура - химера; отходчив: вот и засутулится; льет незабудки из глаз; распивает вино; добрый, ласковый, нежный: Моргает синий, детский глаз, - Летают фейерверки фраз Гортанной, плачущею гаммой: Клонясь рассеянным лицом, Играет матовым кольцом С огромной, ясной пентаграммой. Лицо - плоское, очень широкое: лоснилось; лоснился лоб; он огромных размеров - не "лобик", как у Мережковского; мужиковатое было бы это лицо; но - змеиные губы, с двусмысленной полуулыбкой: Ты мне давно, давно знаком - (Знаком, должно быть, до рожденья) - Янтарно-розовым лицом, Власы колеблющим перстом И длиннополым сюртуком (Добычей, вероятно, моли) - Знаком до ужаса, до боли! Знаком большим безбровым лбом В золотокосмом ореоле231. Любил его дома: в уютной и мягкой рубашке из шерсти, подобной рубашке А. Блока; любил его в ботиках, в шубе на лисьем меху, в мягкой, котиковой малой шапке; когда мы садились на саночки, я имел вид псаломщика, он - изможденного батюшки (в шубе старел); я застегивал полость ему; и сказали бы: "Ну, - повезли попа: службу справлять!" Эти редкие выезды в гости имели ответственный смысл: сложить группу, союз заключить, конъюнктуру налаживать, провозгласить; и - кого-то свалить; словом: службу справлял; было очень уютно с ним после вернуться на "башню" и с ним поповесничать, изобразив в лицах карикатурно то, что перед тем с благолепной серьезностью деялось им; он любил, чтобы даже над ним подшутили, беззлобно смеясь над ему поднесенным комическим, собственным "мельхиседековым" видом. А в жизни простой - верный и расположенный: любвеобильный к союзникам; тройку наладив в издательстве нашем (я, он, А. А. Блок)23 , пред редактором, Метнером, он защищал эту тройку, блюдущую честь символизма, - в эпоху, когда я, рассорись с редактором, уж не работал в издательстве; как волновался он, когда узнал, что В. Брю-совым и П. Б. Струве отвергнут роман мой; 233 меня затащив в Петербург, он устраивал сбор всем частям, заставляя читать меня перед Аничковым, Гессенами, Алексеем Толстым и другими писателями, возбуждаясь, сверкая глазами, крича, что роман мой - эпоха; считаю: не столько достоинство произведения, сколько горячая и бескорыстнейшая пропаганда его Вячеславом мое поражение с "Русскою мыслью" перековырнуло в победу над "Русскою мыслью"; и если отвергнутый "Русскою мыслью" роман нарасхват отнимали у автора, чтобы скорее печатать, так - это итог оглушительного просто шума, который поднял Вячеслав, показав себя братом, - не только союзником. С той же горячностью он, петербуржец, введенный в редакцию нашу, московскую, в ней завелся, бескорыстно суя всюду нос свой, сражаясь с "идеалистами" [Речь идет о засилии в издательстве "Мусагет" в 1910 году риккертианцев, издававших журнал "Логос", с которыми боролись "мусагетцы" за количество выпускаемых книг], заполонившими нас, за права символизма, журнала трех нас (его, Блока, меня), появляясь в Москве, атакуя настойчивость Метнера, даже выписывая его к себе в "башню", чтобы убедить его прийти на помощь моему забракованному роману. Он был его крестным отцом, дав заглавие: "Только одно есть заглавие этой поэме, Борис: "Петербург"; им и будет она"234. И добился. Насильно меня повернул он на Блока, с которым я был с 908 в серьезнейших контрах; так два моих крайних "врага" 906 года теперь стали братьями; дружба ничем не нарушилась. Сложные с ним рисовали фигуры в кадрили годин; не до них в этом томе: откладываю; здесь рисую лишь тему Иванова в жизни моей, не развитие темы; отмечу момент: год 12, мы с А. А. Т.235 проживаем на "башне"; нам кажется, что эта "башня" - бессменная, верная пристань его; наша пристань - Москва. Через семь только месяцев - нет ни Москвы, ни России для нас с А. А. Т.; мы в разрыве с друзьями московскими; нет для меня "Мусагета", "Пути", "Скорпиона"; нам грустно; мы в Базеле; около Рейна градация крыш черепитчатых ярко-оранжевым цветом висит из тумана; по маленьким уличкам ходят зобатые кучки; в гостинице холодно и неуютно; толкуем о том, что Иванов спешит из французской Швейцарии: к нам; он, как мы, - в новой жизни; нет "башни", втянувшей в себя Петербург, куда он не вернется; вернулся в места, где лет десять назад его жизнь протекала, где с Лидией Дмитриевной он, "профессор", еще не "поэт", над томами корпел, отдыхая на лавочке около зыблющегося Женевского озера. Вот он приехал:236 рассеянный, зоркий, взволнованный; в сером пальто влетел в комнаты наши; и - первый вопрос: "Как же быть с символизмом, Борис, если ты не вернешься в Москву, если я проживу тут, а Блок и не деятель, и не москвич, не сумеет один провести нашей линии?" С трогательной озабоченностью заметался по комнатам237. Мы провели с ним два дня; мы гуляли по улицам Базеля; мы любовались на площадь, где миниатюрный дракончик разъял свою пасть на зареющий, пламенный Мюнстер; в беседах о кризисе наших с ним жизней, оглядывая эти домики, мы вспоминали, как Ницше страдал здесь, как утешаться он ездил к поблизости жившему Вагнеру, в Трибшен; оба изгнанники были; и мы - чем-то вроде того. Он уехал к французским озерам, а я к Фирвальдштедт-скому озеру; это стоянье двух странников, нас, на изломе путей, - мне запомнилось. Здесь, зарисовывая миг, когда судьба выкинула, как под ноги, Иванова, наперерез моим целям ближайшим, даю силуэт его как бы в кредит; его тема в вариации лет стала темой в вариациях; сам Вячеслав - перманентная смена вариаций своих; то - профессор-чудак, то - поэт, то - сомнительный мистик, а то - академик, настоянный на дрожжах Гете и Тютчева, он предо мной изменял даже внешность; явившись в усах и в прыщах, предстал через год белольияным и золоторунным, с бородкой раздвоенной, каким писал его Сомов; вдруг сбрился и засеребрился сединками. Три Вячеслава Иванова я попытался здесь изобразить: в субъективной импрессии, - так, как обличил эти во мне отразились, нарочно разъяв, подчеркнув, упростивши; все фазы в нем, интерферируясь, жили; сидит перед тобою какой-то Христос самозваный; глядь - нос в табаке: старый провинциальный немецкий учитель, педант, поглядел из личины. Беседуем с этим "педантом", придирчивым к слову; и - вдруг, как туман, разлетается все: и - спокойная ясность наследника Гете; поверил в него, и - опять все за-зыбилось. Первая встреча, в эпоху, когда во мне зыбилось все, подчеркнула досадную зыбкость; он мне эпизод, лишь мешающий трудное дело мое ликвидировать, ~ то, о котором мы с Метнером в Нижнем переговорили. Я ехал в Москву не затем, чтобы с ним говорить о куретах и о корибан-тах; он встал предо мною толчком неожиданным поезда: между двумя остановками: в поле пустом. Одна - Нижний; другая же - Шахматове; меж - пе-ремогание: стук колес поезда: "Твердость, решимость и мужество: помни совет тебе Метнера!" "Трах-та-ра-рах" - неожиданный в поле толчок. Вячеслава Иванова нос из окошка; и чох о Дионисе: в поле пустом. Не успел разглядеть, как опять - стук колес. |
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|