Белый Андрей Начало века - 2 |
|
Страница 2 из 40 И Петровский, в те годы бывший не раз в положении няньки Рачинского, уже выдвигался на пост опекунства: над "опекуном". В этот вечер Петровский над чашкою чая острил о "Затонском", утопшем в затоне квартиры: здесь под полом; Блок о Петровском вспомнил в письме: "Очень милый" ["Письма Блока к родным", стр. 102 128]. Сидели за чаем веселой пятеркой. Блок юморизировал, изображая себя визитером с перчаткой в руке, наносящим визит обитателям синих московских домков, соблюдающим тон перед псами и галками; с неторопливым повертом всем корпусом, он излагал впечатленья свои Любовь Дмитриевне перекуренным голосом: - "Знаешь ли, Люба, - Сережа, по-моему, стол опрокинет". Со сдержанным юмором он излагал свои домыслы о Мережковском, а губы дрожали от смеха у нас: от тайных, смешных, вторых смыслов, которых не договаривал он, отрясая свои пепелушки, расширив невинно на нас голубые глаза. Обсуждались "Весы", пробный номер которых с портретами Брюсова, Гиппиус тут же лежал; 12 Соловьев, ненавидевший Гиппиус, вырвав портрет поэтессы, со свойственной ему способностью все доводить до конца, ставя даже не точки над "и", а огромные дыры, колом пробиваемые (он шутил монструозно), топтал каблучи-щем портрет поэтессы - во славу супруги поэта (потом с Гиппиус дружил);130 Блок, отметив единственность Гиппиус, иронизировал над ее слабостью: ссорить людей. - "Ну, а вы?" - обратились к супруге поэта. - "Нет, - я говорить не умею". Но слушала пристально, ширясь синими, как кобальт, глазами из щура ресниц, как из ширмы, - разглядывая, она "старшей" держалась; и Блок называл ее строгой; была всех моложе, но силилась "дамой" держаться, с огромною муфтой входила в дома, где была не "своя", точно тупясь над муфтой, которую мяла в коленях. Сережа, еще гимназист, подавал повод к смеху; зачем-то надев сюртучок, перешитый с плеча Соловьева, Владимира, выглядя куцым, он шею свою повязал белым шарфиком; Блоки дивились откиду, подпрыгу бровей с помаванием шейного шарфика: в пляшущих пепельных космах: как клюкнувший шафер с купеческой свадьбы; он весь разрывался гротесками - "по-соловъевски": с потопами, с ором, с подкидом столовой доски и с зацепом за скатерть. Петровский поставил стерляжий носочек в пенснэ; заикаясь, вонзал в него шпильки; и тупился, и розовел, как кисейная барышня, ворох ехидн прикрывая, как шалью: подумаешь, - розочки!.. Блок, Соловьев и Петровский мне виделись трио испытаннейших остряков; мой "лирический" стиль (не до шуток мне было в те дни) как надрывная трещина: в вечер забав; Александр Александрович Блок озорным разведением рук незлобиво вышучивал вымученность моей лирики; после умел представлять он, как просят читать меня; я же, конфузясь, - отнекиваюсь; говорят, - пародировал великолепно: при мне - ни за что. А я карикатурил в лицо ему, в Шахматове, хищно схватывая карандаш и тряся-ся от жадности, целился взглядом в заостренный нос его иль в лицо "репой" Л. Д., чтоб на смятом клочке быстро зарисовать едкий гротеск: Александр Александрович с идиотическим видом возводит жену на престол Анны Шмидт, ее свергнув с престола; Рачинский же, я, Соловьев, его "бабинька" в чепчике, в черной косынке, - кто падая в обморок, кто вознесясь, идиотски приветствуют "императрицу". Сережа, меня провоцируя, все подносил к этим шуточным ужасам, как на гигантских шагах; от себя не шутил я, но вспыхивал часто от злого острячества Гиппиус, от "мастодонтов" Сережиного, как гром, хохота. Юмор А. А. меня не провоцировал; и без Сережи быва-ние с Блоками делалось тихим, но грустным уютом; А. А не шутил: утонченнейше юморизировал, характеристик не строя; он черточкой, поданным метким, сражающим словом бил наповал; раз он выразил разность меж нами коротенькой фразою: - "Ты, Боря, - мот, я - кутила"; "кутила" - способность отдаться; "мот" - россыпь словесная: от беззащитности, от немоты; и - раздача авансов: долги неоплатные! Мать говорила: - "Когда Александр Александрович скажет серьезно, мне хочется расхохотаться". Движением глаз, головой строил шаржи, подкинув Сереже: на взрыв; если что и высказывал словом, то по-старомодному, чинно: по Диккенсу, не по Пруткову. В тот вечер подчеркивал шарфик Сережи, еще гимназиста; и к матери в письмах подчеркивал гам: "пробуждение в полдень от криков Сережи"; "Сережа кричит на всю конку, скандалит"; "Сережа с криками удаляется"131. С нежностью Блок относился.к нему. Поразила грамматика речи в тот вечер: короткая фраза; построена просто, но с частыми "чтоб" и "чтобы", опускаемыми в просторечии; так: "я пойду, чтоб купить" - не "пойду купить"; или: "несу пиво, чтоб выпить"; а деепричастий - не употреблял, говорил без стилистики; фразы - чурбашки: простые и ясные; в них же, как всплески, темнотные смыслы; они, как вода, испарялись: вниманье вперялось за текст; я потом раздражался на ясную эту невнятицу. - "Блок безглаголен!" - рыкал Мережковский. Поздней, написав "Против музыки"132, я написал против фразы такой, точно за нос водящей: как будто все сказано; в сказанном же - ничего; знай, как знаешь; не то апелляция к тайному смыслу; а в сущности, лишь безответственность: наобещав горы золота миною, при предъявлении векселя с видом невинным помаргивать: - "Не обещал!" Улыбнуться Аничкову; с ним отобедать; потом в "Дневнике" пристрочить: "Идиот": со всей искренностью!133 Не откликнешься на смыслы темные, будешь сегодня - "дурак"; а откликнешься, будешь - назавтра "дурак", потому, что два смысла, темнотный и ясный, перекувыркнутся за год. |
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|