Белый Андрей Начало века - 2 |
|
Страница 19 из 40 "ВЕСЫ-СКОРПИОН" Кружок "Арго" - словесный запой; Кант - учеба; "Свободная совесть" - популяризация; ну, а "Весы" - трудовая повинность: кование лозунгов литературной платформы; кругом было вязко, нечетко; в "Весах" была ясность, заостр литературоведческой линии, предосудительной многим; но было измерено, взвешено, кого, за что, как - хвалить или - бить; здесь несли караул: часовой - под ружьем; пушка - наведена; снаряд - вставлен. "Весы-Скорпион" - близнецы: "Весы" только этап "Скорпиона" , в котором "весовцы" - я, Эллис, Борис Садовской, Соловьев (под командою Брюсова) - были в контакте с С. А. Поляковым, Семеновым, Брюсовым и Балтрушайтисом как "скорпионами". До 900 года в Москве совсем не считалися с Ибсеном, Стриндбергом, Уитменом, Гамсуном и Метерлинком. Верхарн пребывал в неизвестности; Чехов считался сомнительным; Горький - предел понимания. А к десятому году на полках - собранье томов: О. Уайльда, д'Аннунцио, Ибсена, Стринд-берга, С. Пшибышевского и Гофмансталя; уже читали Верхарна, Бодлера, Верлена, Ван-Лерберга, Брюсова, Блока, Бальмонта; зачитывались Сологубом; уже заговаривали о Корбьере, Жилкэне, Аркосе, Гурмоне, Ренье, Дюамеле, Стефане Георге и Лилиенкроне; выявились подчеркнутые интересы к поэзии Пушкина, Тютчева и Боратынского; даже Ронсары, Раканы, Малербы, поэты старинные Франции, переживались по-новому вовсе. Исчезли с полок - Мачтеты, Потапенки, Шеллеры, Альбовы и Станюковичи с Коринфскими, Фругами, Льдо-выми; не проливали уже слез над Элизой Ожешко; и не увлекались "характером" Вернера. Произошел сворот оси! 51 К исходу столетия сел на обложки печатаемых "дикарей". "Скорпион", хвост задрав предложеньем читать Кнута Гамсуна в тонком, лежавшем в пылях переводе С. А. Полякова ("Пана", "Сьесту" 52 - прочли по дешевкам поздней на шесть лет); стервенились на задранный хвост "Скорпиона", протянутый, как указательный палец, к фаланге имен, почитаемых ныне (Уитмен, Верхарн, Дю-амель, Гамсун), но неизвестных еще Стороженко (Бран-десы потом их представили, в качестве "новых талантов"); пока ж называли К. Гамсуна: "пьяный дикарь" ["Русское слово" в 1900 или 1899 г.]. Надо было б хвалить "Скорпион", что он зорок; а - мстили ему: за свой подтираемый плев; "идиот и дикарь", "не лишенный таланта дикарь", "мощно-дикий талант", - курбет с Гамсуном; то же - с Верхарном, с Аркосом, со Стриндбергом, с роем имен, выдвигаемых с первой страницы "Весов"; сплагиировав вкус, чтобы скрыть плагиаты, плевали теперь на "скорпионов". О, последующие брани по адресу имажинистов или футуристов - журчание струй! Допотопные старики перемазывались из "Кареева" и "Стороженки" в сплошных "Маяковских", чтоб отмстить нам за то, что мы, а не они подняли на знамя Верхарнов, Уитменов, Гамсунов, которых они оплевали в свое время; надев рубашки ребяческие, голопузые старцы помчались вприпрыжку... за Хлебниковым: "И я тоже!" Но факт - оставался; а - именно: свороты вкуса сплелись с оплеухой по чьим-то ланитам; был сломан хребет "истин" Пыпина, после чего появилась и бескорыстная критика: просто повидло какое-то приготовлял Айхен-вальд; а "Весы", подытожив свою шестилетку, закрылись: весовский товар под полой продавался теперь везде: и на "браво, Верхарн" выходил и раскланивался, прижимая к груди пришивные "весовские" руки, приятный весьма... "силуэт" Айхенвальда. Такого упорного литературного боя, как бой за решительный переворот в понимании методики стиля с буржуазной прессой, впоследствии не было: были только кокетливые карнавалы: стрелянья... цветами; довоенная пресса,-нахохотавшись над символистами, вдруг проявила сравнительную покладистость по отношению к течениям, из символизма исшедшим. Нам некогда казалось, что стояла эскадра в девятьсот четвертом году: броненосцы-журналы, газетные крейсера били по юркавшей с минами лодке подводной; вдруг "Русская мысль" подняла белый флаг: "Я сдаюсь"; а на мостик командный взошел В. Я. Брюсов, доселе - "подводник". "Весы" - упразднились53. Шесть лет при боевых орудиях службу я нес с Садовским, Соловьевым; четыре - с Л. Л. Кобылинским; на капитанском мостике стоял Брюсов; С. А. Поляков - при машинах; друг другу далекие - не расходились мы: самодисциплина. Бранили нас - Андреевы, Бунины, Зайцевы, Дымовы и Арцыбашевы; Блок и Иванов часто покряхтывали на нас, и им влетело - за то, что хотели они царить в те минуты, когда Брюсов, я - лишь трудовую повинность несли. Коль Иванову льстили "чужие", он - маслился от удовольствия; а коли Брюсову льстили, он - откусывал нос. В "Весах" не было строчки, написанной не специалистами; тут - корифей, тут - статист, тут - в венке, тут - в пылях, с грязной тряпкой; "весовец" - таким был; Брюсов пыль обтирал, как "Бакулин"; 3. Гиппиус - как "Крайний"; Борис Садовской - в маске "Птикса", а я был - ряды греческих букв (вплоть до "каппы"), "2 бе", - "Б. Бугаев", "Яновский" и "Спири-тус"; благодаря псевдонимам шесть или семь специалистов - казалися роем имен; 54 они давили: зевок, отсебятину, позу, "нутро", штамп, рутину, цель - вовсе не в том, чтобы "перл" показать; цель - тенденция: с "Блоками", "Белыми" и "Сологубами" о "Дюамелях", "Арко-сах", "Уитменах" внятно напомнить: "Читайте не Льдо-ва - Языкова, не Баранцевича - Дельвига, коли уже касаться "вчерашнего дня". "Весы" пряталися в "Метрополе"55, отстроенном только что и удивлявшем слащавой мозаикой Головина; вечер: розовое электричество вспыхнуло от подъезда гостиницы, там, где стена и проход на Никольскую, - сверт: двор, подъезд, этажи, доска: "Скорпион"; комнатушки: в одной - полки, книги и столик с подпиской (печатки, расписки), пальто, котелок, трость Василия;56 он - и служитель, и - друг: пиджак, синий, и лиловенький галстук, при усиках; ростом - невзрачен; он все понимал в нашей тактике, ярко "врагов" ненавидел, участвовал в "прях", дерзил Брюсову; в часы досуга, надев котелочек, пальто (трость - под мышкой), фланировал под "Дациаро"57, раскланиваясь: с этим, с тем. Комнатушка вторая - не редакция, а - лавчонка: фарфорик, гравюра, кусок парчевой, изощренные часики, старый пергамент и выставка пестрых обложек; два стула, синявый диванчик, стол, шкафик, на нем антикварные редкости, гранки; лежит на столе пресс-папье: препарат скорпиона, когда-то живого, запаян в стекло; стены - красочный крик: Сапунова, Судейкина, Феофилактова, Ван-Риссельберга; тяжелая рама с Жордансом, добытым в московском чулане; Рэдон и - обложка, последняя, Сомова; ряды альбомов: Бердслея и Ропса; мы все спотыкались о стол, о второй; он - огромен, он - веер обложек: последние книжки журналов - французских, английских, немецких между итальянскими, польскими, новоболгарскими и новогреческими; все прощупано и перенюхано С. Поляковым; из морока красок его голова с ярко-красным, редисочкой, носиком, втиснута криво в сутулые плечи; в нем что-то от гнома, когда он поставленной наискось желтой своей бородой измеряет рисунок и маленькой желтой плешью с пушочком - глядит в потолок. Он скрежещет кривою улыбкой; лицо очень бледное, старообразное; желтая пара; как камень шершавый, с которого желтенький лютик растет; так конфузлив, как листья растения "не-тронь-меня"; чуть что - ежится: нет головы; лицом - в плечи; лишь лысинка!.. "Что вы?" - "Я - так себе. Гм-гм-гм... Молодой человек из Голландии - гм-гм - рисунки прислал". И все - убирается; перетираются руки; на все - "что да, прекрасно"; в уме же - свое (хитр, не скажет): "Рисунки голландца - издать, чтоб носы утереть ретроградной Голландии; лет через десять она академиком сделает этого - гм - молодого - гм-гм - человека; теперь - дохнет с голода!" Раз я накрыл в "Скорпионе" С. А. Полякова, когда все разошлись (он тогда именно и заводился, копаясь в рисунках) ; поревывая про себя, он шагал, скосив голову набок, средь полок, фарфоров и книг, зацепляясь за угол стола и покашиваясь на меня недовольно (спугнул); носик - в книгу. - "Вы что это?" - "Гм-гм, - подставил он мне сутулую спину и желтую плешь, - изучаю, - весьма недоверчиво из-за спины смотрел носик, - корейский язык". - "Зачем?" - "Гм-гм: так себе - гм!" Языки европейские им были уже изучены; близе-восточные - тоже; и очень ясно, что дело - за дальневосточными; с легкостью одолевал языки, как язык под зеленым горошком; большой полиглот, математик, в амбаре сидел по утрам он по воле "папаши";58 а - первый примкнул к декадентам, тащил "Скорпион", в нем таща символизм сквозь проливы и мины бойкота: к широкому плаванью; в миги раздоров он, морщась, присевши за том, нюхал пыль: "Образуется... Ну, ну... Пустяк". Выходил из угла: миротворной рукою заглаживать острости; вдруг вырастал, заполняя пространство; загладив, горошком катился в свой угол, куда никого к себе не пускал; там - рисунки, концовки, заставки; а право идеи планировать - нам предоставил; в артурские дни бросил публике номер "Весов" в очень стильной японской обложке59. "Весы" - возвращали подписчики: в знак протеста. Вкусы его - подобные жадности: к... глине; я видывал странных субъектов: "Приятно погрызть уголек". Так любовь Полякова к тусклятине напоминала подобное что-то: как будто, явясь в "Метрополь", с удовольствием перетирая сухие и жаркие очень ладошки, заказывал блюда: раствор мела с углем; жаркое - печеная глинка; хвативши стакан керосинчика, переходил он к помаде губной, посыпая толченым стеклом вместо сахара; после съедал вместо сыру тончайший кусочек казанского мыла; за все заплативши огромнейший счет, появлялся в "Весах". Таков супер-модерн его вкусов, подобный... корейской грамматике; глаз изощрял он до ультра-лучей; красок спектра не видел; где морщил он доброе, гномье лицо над разливами волн инфракрасных, тусклятину видели мы в виде супа астральных бацилл иль - рисунков Одилона - Рэдона; порою хватал лет на двадцать вперед. Он был скромен; являлся конфузливо, в желтенькой, трепаной паре, садясь в уголочек, боясь представительства; спину показывая с малой плешью, покрытой желтявым пушком; и поревывал: "Полноте вы". Я не помнил ни тоста его, ни жеста его: сюртук на нем появлялся - раз в год. Эрудит исключительный, зоркая умница, а написать что-нибудь, - скорей зеркало съест! Впрочем, раз появился обзор кропотливый грамматик, весьма экзотических; подпись - Ещбоев: "Ещбоевым" высунул нос свой в печать60, чтобы, спрятавшись быстро, сидеть под страницей "Весов", шебурша "загогулиной" Феофилактова, и утверждать: она - тоньше Бердслея: ее очень тщательно гравировали: она - украшала "Весы"61. Комнатушка "Весов" - парадокс; как в каюте подводника, тесно; технические аппараты - везде; к ним же радиоволны неслись - из Афин, Вены, Лондона, Мюнхена: трр! - "Покушение немецкой критики на талант поэта Моргенштерна". И - трр, - телефон с резолюцией сотруднику Артуру Лютеру: "Давайте скорее заметочку о поэзии Моргенштерна". Афины, бывало, докладывали Москве, что Маларикис кровно обижен коринфской критикой; и - Ликиардопуло, греческий корреспондент, темно-багровый от гнева, строчит: "Всему миру известно, поэт Маларикис - гордость Европы"63. Читатель же российский читал лишь, как обкрадывают в "Весах" критика Айхенвальда, не зная, кто - Лерберг; а в Брюсселе "Весы" благодарили: "У нас есть защитник: "Весы". Когда я в Брюсселе жил, то меня брюссельцы уважали за то, что я - бывший "весовец"; великолепны были обзоры латвийской поэзии и обстоятельные обзоры, почти ежемесячные, - новогреческой лирики. Быстро повертывалась рукоять; и снаряд лупил из "Метрополя" - в Афины, Париж, Лондон, Мюнхен; минер - М. Ф. Ликиардопуло64, он - налетал: "Торопитесь, топите, лупите, давайте". Сухой, бритый, злой, исступленно-живой, черноглазый, с заостренным носом, с оливковым цветом лица, на котором - румянец перевозбужденья, пробритый, с пробором приглаженных, пахнущих фиксатуаром волос, в пиджачке, шоколадном, в лазуревом галстуке - ночи не спал, топя этого или того, вырезая рецензии иль обегая газеты, кулисы театров, выведывая, интригуя; способен был хоть на кружку для чести "Весов". Доказал он поздней свою прыть, пронырнувши в Германию в годы войны и с опасностью жизни ее описав - в сорока фельетонах65. Со всеми на "ты" был. Расправлялся он с враждебными журналами нечеловечески круто; был он своего рода контрразведкой "Весов". Поляков, бывало, ему: "Тише вы - гм-гм". Ликиардопуло же, бросаясь, баском тарахтя, как разбрасывал по полу пуговицы: "Тах-тах-тах, - что за гадость: читайте!" Подсовывал мне номер с ругней; и - строчил свою ответную "гадость". Был англо-грек (англичанин по матери); злостью его питалось года "Бюро вырезок". - "Бить их по мордам, - на вазу фарфоровую налетел, - давить, бить: церемониться нечего!" - носом на кресло. Когда ни зайди - дело жаркое: битва; трещит телефон; деловито, зло, сухо: раскал добела; диктатура - железная: "Бездарность, тупица, дурак!" И Алексей Веселовский, с пробитым навылет профессорским пузом, в пробитую брешь захвативши портфель, - юрк, юрк: Ликиардопуло; Эллис, Борис Садовской, Соловьев юрк - за ним; это - вылазка; или: трещит барабан день и ночь: "Арцыбашев", - и рушился. Лозунг "весовский": "топи сколько можешь их" Ликиардопуло в жизнь редакции проводился. И тут же бросалися гелиознаки в Европу: политика вкуса не русская, а европейская; движенье имен - европейских, топленье имен - европейских; единая логика связывала: травлю Ляцкого с провозглашеньем... какого-нибудь Маларикиса поэтом. Блок, Иванов - этого не поняли; они хотели прожить на своем на умке, на своем на домке; а "Весы" - волновалися фронтом, в котором Мельбурн и Москва - пункты в сети литературного движения; в "Весах" забывались: Москва, "Метрополь", из которого с кряком спешил Поляков; с ним - Семенов: в цилиндре, с сигарищей, - розовощекий блондин, грубо-нежный и тонко-дубовый. Еще не отмечен никем заграничный "весовский" отдел; в нем представлена Франция: Ренэ Аркосом, двумя братьями Гурмонами, Ренэ Гилем; "спец" Лувра, И. Щукин, отчет давал о выставках, так что Париж был в "Весах" - первый сорт; Брюсов - Бельгией ведал; и лично сносился с Верхарном; я в Брюсселе слышал высокое признанье "Весам": "Проповедуя Лерберга, Ван-Риссельберга, они в авангарде шли нашей культуры!" О Суинберне - где было сказано? Только в "Весах"; академик и лорд Мор-филь - английским отделом заведовал, а итальянским - Джиованни Папини, теперь - знаменитость; Германию - представлял Лютер: теперь он в Германии - "имя"; Эли-асберг давал обзор Мюнхена; севером ведали - два "спеца" севера: Ю. Балтрушайтис и С. Поляков. Я вовсе не утверждаю, что былой памяти "Весы" имеют какое-либо отношение к политической и социальной революции; но что они во многом лили бунт против литературной затхлости своего времени, - за это стою. Боролись "Весы" - с кем? С Веселовскими, Пыпины-ми, Стороженками. За кого? За Аркосов, Верхарнов, Уитменов, Гамсунов, Стриндбергов. Балтрушайтис, угрюмый, как скалы, которого Юргисом звали, дружил с Поляковым;67 являлся в желтявом пальто, в желтой шляпе: "Мне надо дождаться". И, не раздеваясь, садился, слагая на палке свои две руки; и запахивался, как утес облаками, дымком папироски; с гримасой с ужаснейшей пепел стрясал, ставя локоть углом и моргая из-под поперечной морщины на собственный нос в красных явственных жилках; то - юмор; взгляните на нос - миро-творнейший нос: затупленный, румяный. Казалось: с надбровной морщины несло, точно сосредоточенным холодом, - Стриндбергом, Ибсеном (переводил, редактировал);68 он - переряженный в партикулярное платье Зигурд;69 цвета серого пара, как скалы Норвегии; глаз - цвета серых туманов Нордкапа;70 вынашивал он роковое решение: встать, перейдя от молчания - к делу; уже перекладывал ногу на ногу с прикряком, со вздохами: - "Надо сказать тебе..." - "?" Он же вставал: "Надо бы... - посмотрев на часы, басил он: - Но на днях, как-нибудь, а теперь - мне пора". И глаза голубели цветочками луга литовского: около Ковно; нордкапский туман - только утренний, свежий парок, занавесивший теплое и миротворное солнышко; он затупленный, румяный своей добротой нос - в дверь нес. Куприна, уже выпившего, раз подвели к Балтрушайтису, чтобы представить: "Знакомьтесь: Куприн, Балтрушайтис". Куприн же: "Спасибо: уже балтрушался". Ему показалося спьяну глагол "балтрушайте-с" - в значении понятном весьма: "Угощайтесь". Но - невозмутимый Балтрушайтис: - "Еще со мной: рюмочку!" Мирен - во всем; он коровкою божьей сидел (а вернее - тельцом), примирений елей лия на кусающих, злобных "весовцев", совершая свои возлияния и вне "Скорпиона" с С. А. Поляковым, которого линию длил, вея вздохом добра, обещая мне множество раз: "Надо бы мне сказать тебе". И, поглядев на часы, прибавлял: "Я приду к тебе завтра; теперь - мне пора". Лет двенадцать я ждал, что он скажет; а он не рассказывал. - "Раз он сказал, - дернул губы мне Брюсов. - В Италии: он рассказал мне про раковины так, что я ахнул: поэт, крупный, Юргис!" С ним точно подводная лодка, "Весы", выплывала к поверхности; портились наши компасы, манометр ломался: толчок; Брюсов - деревенеет, а Ликиардопуло - пляшет захлопнутой крыскою; праздно слонявшийся Юргис тогда только брался за руль: "Надо плыть, руководствуясь звездами". И, проведя по опасному месту, на палубе снова болтался, чтоб с первою шлюпкой - на берег: исчезнуть надолго. С. А. Поляков и Ю. К. Балтрушайтис - тишайшая, голубоглазая и красноносая пара блондинов; Семенов меж ними являлся как третий блондин; Поляков - с откло-неньем в фагот, Балтрушайтис - в рог турий, Семенов - в валторну: вели свое трио в "Весах" против трио брюнетов, колючих и злых; трио черное - Ликиардопуло, Брюсов и Эллис. Ю. К. Балтрушайтис был необходим видом праздным и флегмою, чтоб под водой не задохлись в раскале котлов, в перепаренном жаре и ярости Ликиардопуло, в сухости Брюсова, в бредах полемики Эллиса, в щелканьн жадных зубов Садовского, Бориса, - акулы, которую Брюсов любил выпускать, чтоб отхватывала руки-ноги она Айхен-вальду, купавшемуся: в море сладости - под броненосным бортом "Русской мысли". Ю. К. Балтрушайтис сидел подчас перед конвульсией ярости; и поперечной морщиной бороздился его умный лоб; и гудением тусклого, как голос рога, баска - утверждал: "Надо бы мне сказать". В 21-м еще, выдавая мне визу в Литву71, встал, как прежде в "Весах", и сказал: "Очень жаль, что ты едешь: надо бы мне, но..." - посмотрел на часы он; и с нордкап-ским туманом в глазах он пошел - в свой посольский авто. И не надо сказать, потому что все - сказано; сказ его - лирика стихов: о цветах и о небе; поэт полей, - он и под потолком чувствовал себя как под открытым небом; помню: в 1904 году мы раз рядом сидели у Брюсова: был - потолок: в разговорах сухих, историко-литературных; над макушкой же Ю. К. Балтрушайтиса был потолок точно сломан (так мне привиделось субъективно); Балтрушайтис сидел с таким видом, точно он грелся на солнце и точно под ногами его - золотела нива: не пол; он достал из кармана листок и прочел мне неожиданно свое стихотворение, только что написанное о том, как над нивою висело небо; и в чтении стихов - сказался весь как поэт; так что "надо сказать" - относилось к прочтению стихов; и все о всем в этом смысле мне уже сказано было: в девятьсот четвертом году; я знал, что когда он чувствовал лирическое настроение, то вставал и гудел: "Мне бы надо..." Стихи написать? Он в годах вырастал как поэт; в миг сомнений являлся в редакцию в желтом пальто, в желтой шляпе с полями; и, встав среди нас, стучал палкой своей, как мечом: - "Весам" - быть!" Не журналу - созвездию, зодиакальному кругу, всем звездам; и - небу над ними. Блондины - тишели в "Весах"; а брюнеты - пылали стремленьем: топить и садить в дураках. Брюсов над корректурой, сложив свои руки в той позе, в которой его писал Врубель позднее, вынашивал адские замыслы: взором блистал, как омытым слезою; стоял сочетанием - Гамлета с Гектором: посередине редакции; я, Садовской, Соловьев - его видели: Цезарем; нашу когорту повел он на "галлов"; Помпеи - Балтрушайтис, Красе - С. Поляков: триумвиры; и Эллис - прошел в Лабиэны72. Перед Брюсовым переюркивал Ликиардопуло, остросухой, суетясь сухоярыми местями: некогда, негде присесть! Переполненный черным деянием, с черным портфелем, в котором таился, - как знать, не стрихнин ли, - в таком же пальто, в котелке, переюркивал от "Метрополя" в градации разнообразных редакций: тарах-тахтах-тах, - точно пуговицы костяные ронял на полу. Вел из маленькой комнаты до десяти, до двенадцати черных подкопов; и к ним - контрподкопы, чтобы вовремя переюркнуть в контрподкоп; все взрывалось: тарах! Между всеми делами, как барышня, рдея ланитами, в ухо шептал: Садовскому, мне, Эллису: "Вы написали б заметку об авторизации на переводы Уайльда: мое ж право скот узурпировал!" Имея какую-то авторизацию73, годы боролся с каким-то "скотом", тоже право имеющим; вид имел лондонца с явным пристрастием к греческой лирике, к греческим губкам и спелым оливкам; он пропагандировал греческих деятелей (имена их кончались на "-каки" и "-опуло"): "Как же, - да, да: "Мореас" - псевдоним: Папондопуло!" 74 Был он замешан во всех закулисных интригах Художественного театра; и доказывал в ряде годин: "Топить этот театр!" Проповедовал Ленского и Коммиссаржевскую; вдруг, оставаясь секретарем "Скорпиона", явился в "Весы" с секретарским портфелем Художественного театра; и вел ту же линию против театра: в "Весах"; в литературных волнениях, - всегда минутных! В эпоху полемики с мистическими анархистами и выпадами "Весов" против Блока, Чулкова, Иванова и Городецкого он всегда делал вид, что и он - литератор; и он - кровно-де замешан: в наших волнениях; и даже по собственной инициативе агитировал против Чулкова в "Утре России" и "Слове", куда забегал; нам твердил: "Ну, ну, - нечего, нечего... Уже иссякло терпение!" Тут Поляков, походя на нелепую желтую бабочку, тихо трепещущую пыльцевым своим крылышком над фолиантом: - "Ну это вы, знаете, - слишком!" Поляков - не "скорпион"; Брюсов - да; имел хвост, утаенный сюртучною фалдой: с крючком; М. Ф. Ликиар-допуло в эти года скорпионин "детеныш", растущий стремительно; он имел фрак - ах! В него облекаясь, просовывал свой ядовитый крючок между фрачными фалдами; скоро крючок при появлении Брюсова вздрагивать стал; скоро затарахтело: де. снюхался Брюсов с С. В. Лурье, чтобы, нас ликвидировав, перебежать к Кизеветтеру, в "Русскую мысль"75. В свою очередь, - Брюсов доказывал: - "Ликиардопуло - греческий плут". - "Ну, ну это - гм-гм-гм - уж слишком!" - взревал Поляков. Я поздней ужаснулся сим двум "скорпионам", в теснейшем пространстве с сухой торопливостью перебегающим от телефона к столу и уже подающим друг другу не руки, а пальцы; казалось: Ликиардопуло, Брюсов, став спинами, фалды раздвинув, задравши скорлупчатые скор-пионьи хвосты, подрожавши, вонзят два крючка в уязвимые, мягкие части друг друга. М. Ликиардопуло виделся утром съедающим горку оливок и после себя обдающим уайт-розой76, чтоб с запахом этой струи, не оливок, ворваться в "Весы": тарахтеть и кипеть; отсидев с Поляковым часок в ресторане "Альпийская роза", он будет стоять перед трюмо, своим собственным, талию сжав в стройный фрак, чтоб пройти с ша-поклаком, в который совал бледно-палевые он перчатки, - на раут, куда Полякова, меня не пропустят (таких одежд нет), чтоб от имени нашей редакции адрес прочесть, мной составленный. Несимпатичен был мне... Ловкий редакционный техник и литературный интриган: до способности высадить из нам враждебных редакций враждебных нам критиков; там, где В. Брюсов бежал, заткнув нос, М. Ф. всякие вони разнюхивал, ими провани-ваясь: для того и уайт-роза, чтоб ее перепрыскивать духами (настоящая хлопотливая Марфа). Он так "перемар-фил", что... лучше не стану... и впоследствии мир удивил, обманувши разведку немецкую, переюркнув сквозь Германию, въюркнув в Грецию, встреченный громами аплодисментов: Антанты [С 1916 года след Ликиардопуло исчез с моего горизонта; в 1915 или 1916 году он, оказавшись корреспондентом "Утра России", ухитрился проникнуть в Германию и потом дал ряд фельетонов о ней в "Утре России". С начала революции он, конечно, эмигрировал; ходили слухи, что - умер 77]. Часто являлся в "Весы" к нам поджарый, преострый студентик;78 походка - с подергом, а в голове - ржавчина; лысинка метилась в желтых волосиках, в стиле старинных портретов, причесанных крутой дугой на виски; глазки - карие; сведены сжатые губы с готовностью больно куснуть те две книги, которые он получил для рецензий; их взяв, грудку выпятив, талией ерзая, локти расставивши, бодрой походкой гвардейского прапорщика - удалялся: Борис Садовской, мальчик с нравом, с талантами, с толком, "спец" в технике ранних поэтов и боготво-ритель поэзии Фета; оскалясь, как пес, делал стойку над прыгающим карасем, издыхавшим и ширившим рот без воды; "карась" - лирика Бунина иль - "Силуэты" Юлия Айхенвальда;79 порой, с Николаем Николаевичем Черно-губовым встретяся, делал он, вздрагивая, восхищенную стойку; оба рвали акульи какие-то рты и стояли, оскаляся долго и нежно; и после уж слышалось: "Помните, Фет говорит..." - и оскал до ушей Черногубова; "А у Языкова сказано..." - ржавые поскрипы голоса Б. Садовского. Поскаляся, перетирая руками, они - расходились; и долго еще себе в руки оскаливались. Был еще посетитель, угрюмейший, серобородый и се-ровласый, в пененэ, зажимающем огненный нос: то - Каллаш; приходил он ворчать на журналы, в которых писал, отвести душу с Брюсовым. Н. Сапунов, Дриттенпрейс и Судейкин являлись с рисунками; Феофилактов валялся на синем диване, иль зубы свои ковырял зубочисткой, иль профиль в ладони ронял: профиль как у Бердслея; не верьте его "загогулинам": страшный добряк и простак. Все здесь делалось быстро, отчетливо, без лишних слов, без дебатов; все - с полунамека, с подмигами: "Вы понимаете сами". Политика - Брюсова: умниц и спецов собрав, руководствоваться их политикой; Брюсов являлся диктатором - лишь в исполнении техники планов; глупцов - изгонял, а у умниц и сам был готов поучиться, внимательно вслушиваясь в Садовского, в С. М. Соловьева; система такая слагала фалангу: железную, крепкую. Вместо программы - сквозной перемиг: на журфиксе, на улице, при забеганьи друг к другу; "программа", "политика", "тактика", - это бессонные ночи Б. А. Садовского, меня, Соловьева и Эллиса, ночи, просиживаемые в Дедове или в "Дону" (с Соловьевым иль Эллисом), а - не "Весы", не заседания, не постановления. Не было этих последних. В иные периоды - явно казалось, что я - единственно связан с "Весами"; тогда мы боролись не с Пыпиным, - с соглашателями-модернистами, спаявшимися с бытовиками; фронт - ширился; вкусы - менялись; и сам мещанин нас обскакивал борзо с трибуны "Кружка", проносяся в оранжево-бурые отбросы от революции: литературной, да и политической; это случилось в эпоху "огарков"; толпа подозрительно шустрых поэтиков к нам повалила; Иванов упал в их объятия (даже писал о "трехстах тридцати трех" объятиях он)80. Неожиданно: Брюсов - скомандовал: - "Трапы - поднять. Пушки с правого борта - на левый!"81 И вот кто вчера нас ругал как "левейших", теперь восклицал: "Старики, мертвецы!" В Петербурге войною на нас шел - Блок; поэты из "Вены" (такой ресторан был), где Дымов, Куприн, Арцыбашев, Потемкин себя упражняли в словах, - собирались брататься с Ивановым и Городецким; огромнейший табор "Шиповника" с Л. Н. Андреевым и с филиалом московским, возглавленным Зайцевым, соединились: топить нашу малую подводную лодку. В. Брюсов, бывало, склонясь скуластым лицом, руку навись поставивши: - "Они - наглеют, Борис Николаевич... Надо, Лев Львович, сплотиться очерченной группой". И Эллис, задергавши плечики, лысой головкой качает, трясяся мухром сюртучка с заатласенными, полустертыми, крытыми желтым пятном рукавами: "Сознательность. Без дисциплины нельзя". Брюсов, палку и шляпу схвативши, - куда-то; живой, молодой, палкой вертит; горошком с лестницы. Эллис: "Смотри, - а, каков?" Эллис дул из страницы "Весов" по всему бесконечному фронту: от Блока до... Стражева: "Есть лишь один символизм; и пророк его - Брюсов"82. Другая картина: "Весы" сотрясались от внутренних взрывов; я, С. Поляков, Балтрушайтис и Ликиардопуло - против Валерия Брюсова, Эллиса и Соловьева83. С. А. Поляков: "Вы, Валерий - гм - Яковлевич, что-то... гм!" Брюсов - руки на грудь, сардонически ерзал плечом, издеваясь над Ликиардопуло; Ликиардопуло - черный, оливковолицый, сухой: "Пусть докажет Валерий мне Яковлевич, что... Сергей Александрович... Да погодите, Лев Львович... Да слушайте, Юргис... Пускай он докажет, что он не порочил меня..." Юргис в ухо мне: "Брюсов нас топит: тебе бы - редактором быть!" "Ну уж нет, Боря, - дружбою дружба: но если тебя - выдвигают, я - против!" - Сергей Соловьев говорил мне потом... "И я тоже..." - отрезывал Эллис. И мы - похохатывали. Заседания шли напряженно: два "лидера", Брюсов и я, проявили предел деликатности, друг друга явно поддерживая против собственных единомышленников; так сло-жилася партия третья (двух "лидеров"); они - пожар ликвидировали, разделив свои функции (ведал теорией - я, ведал критикой литературного - Брюсов). Так было в последний год существованья "Весов". В то далекое время каждый из близких "Весам" был кровно замешан в проведении литературной платформы журнала; таких неизменно близких, на которых рассчитывал Брюсов, была малая горсточка; литераторы и поэты - наперечет; с 1907 года до окончания "Весов" такими были: Брюсов, Балтрушайтис, я, Эллис, Соловьев, Борис Садовской; Поляков - почти не влиял; поддерживая дружбу с жившим за границей Бальмонтом, он встречал оппозицию в оценке Бальмонта у Брюсова, очень критиковавшего все книги Бальмонта после "Только Любовь";84 я тоже к Бальмонту относился сдержанно; Эллис - почти враждебно; Бальмонт в ту пору - "почетный" гастролер, а - не близкий сотрудник; такими же гастролерами были Гиппиус, Иванов, Блок, Сологуб; Сологуб давал мало ("Весы" мало платили, а он, "корифей" литературы, уже привык к "андреевским" гонорарам); Блок и Иванов косились на "Весы", не прощая нам нашей полемики; Гиппиус изредка гастролировала стихами; лишь месяцев пять она писала часто под псевдонимом Антон Крайний, не потому, что разделяла позицию "Весов" до конца, а потому, что разделяла нашу полемику того времени с Чулковым и В. Ивановым85. С 1907 года ядро близких сотрудников - ничтожно; район обстрела - огромен: все литературные группировки, кроме "весовской"; отсюда многие псевдонимы; каждый из нас имел несколько псевдонимов: Садовской писал под псевдонимом Птикс; Брюсов под псевдонимами - Пентауэр, Бакулин; 86 я писал как Белый, Борис Бугаев, Яновский, Альфа, Бэта, Гамма, Дельта, "2Б", Спиритус и т. д. Я не намерен теперь защищать ряда эксцессов, допущенных "Весами"; полемика была жестока; Брюсов - ловил с поличным: всех и каждого; Садовской переходил от едкостей к издевательствам, например, - по адресу Бунина; Эллис являл собою подчас истерическую галопаду ругательств с непристойными науськиваниями. Я в этой полемике был особенно ужасен, несправедлив и резок; но полемика падает на те года, когда был я морально разбит и лично унижен; и физически даже слаб (последствия сделанной операции); я был в припадке умоисступления, когда и люди казались не тем, что они есть, и дефекты позиций "врагов" разыгрывались в моем воображении почти как полемические подлости по адресу моей личности и личности Брюсова; объяснение моей истерики - личные события жизни уже эпохи 1906 - 1908 годов;87 вот эти-то "личные" переживания, неправильно перенесенные на арену борьбы, путали, превращая даже справедливые нападки на враждебные нам течения в недопустимые резкости, обезоруживавшие меня: таковы безобразные мои выходки против Г. И. Чулкова, на которого я проецировал и то, в чем я с ним был не согласен, и то, в чем он не был повинен: нисколько;88 так стал для меня "Чулков" - символом; полемизировал я не с интересным и безукоризненно честным писателем, а с "мифом", возникшим в моем воображении; меня оправдывает условно только болезнь и те личности, которые встали тогда меж нами и, пользуясь моим состоянием, делали все, чтобы миф о "Чулкове" мне стал реальностью. Теперь, после стольких раздумий о прошлом, я должен принести извинения перед Г. И. Чулковым и благодарить его за то, что он мне литературно не воздал следуемого. Но, повторяю, мотив к полемикам - был; и на одном участке полемического фронта "Весы" сыграли нужную роль; они сделали невозможным длить традиции от Сторо-женок, Алексеев Веселовских и Иванов Ивановых, задушивших нашу молодость; даже старые рутинеры, ругавшие "Весы", стали равняться по ним. Когда это обнаружилось - "Весы" кончились. |
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|