Белый Андрей Начало века - 1 |
|
Страница 44 из 44 ЗНАКОМСТВО Десятого января 904 года в морозный, пылающий день - раздается звонок: меня спрашивают; выхожу я, и вижу: нарядная дама выходит из меха; высокий студент, сняв пальто, его вешает, стиснув в руке рукавицы молочного цвета; фуражка лежит. Блоки!123 Широкоплечий; прекрасно сидящий сюртук с тонкой талией, с воротником, подпирающим шею, высоким и синим; супруга поэта одета подчеркнуто чопорно; в воздухе - запах духов; молодая, веселая, очень изящная пара! Но... но... Александр ли Блок - юноша этот, с лицом, на котором без вспышек румянца горит розоватый обветр? Не то "Молодец" сказок; не то - очень статный военный; со сдержами ровных, немногих движений, с застенчиво-милым, чуть набок склоненным лицом, улыбнувшимся мне; он подходит, растериваясь голубыми глазами, присевшими в складки, от явных усилий меня разглядеть; и стоит, потоптываясь (сходство с Гауптманом юным): - "Борис Николаевич?" Поцеловались. Но образ, который во мне возникал от стихов, - был иной: роста малого, с бледно-болезненным, очень тяжелым лицом, с небольшими ногами, в одежде не сшитой отлично, вперенный всегда в горизонт беспокоящим фосфором глаз; и - с зачесанными волосами; таким вставал Блок из раздумий: Ах, сам я бледен, как снега, В упорной думе сердцем беден!124 Курчавая шапка густых рыжеватых волос, умный лоб, перерезанный складкою, рот улыбнувшийся; глаза приближенно смотрят, явивши растерянность: большую, чем подобало. Разочарованье! Мое состояние передалось А. А.: он, конфузясь смущеньем моим, очень долго замешкался с недоуменной улыбкою около вешалки; я все старался повесить пальто; он в карман рукавицы засовывал; и не смущалась нарядная дама, супруга его; не сняв шапочки, ярко пылая морозом и ясняся прядями золотоватых волос, с меховою, большущею муфтой в руке прошла в комнаты, куда повел я гостей и где мать ожидала их. Сели в гостиной, не зная, как быть и о чем говорить; Любовь Дмитриевна, севши в сторонке, молчала и нас наблюдала. Запомнился розовый луч из окна, своей сеточкою через штору заривший слегка рыжеватые, мягко волнистые кудри поэта, его голубые глаза и поставленный локоть руки, опиравшийся в ручку растяпого, старофасонного кресла. А слов я не помню: они - о простых, обыденных вещах, о Москве, о знакомых, о "Грифе", о Брюсове, даже о том, что нам - не говорится, а - следует поговорить основательно; тут же втроем улыбнулись: визитности. Лед стал ломаться; все же: Блок - меланхолик; а я был сангвиник; обоим пришлось-таки много таиться от окружавших; он чужд был: студенчеству, отчиму, родственникам, Менделеевым, плотной военной среде, средь ко-торой он жил (жил - в казармах); он испытывал частый испуг пред бестактностью; а к суесловию - просто питал отвращенье, которое он закрывал стилем очень "хорошего тона"; скажу я подобием: анапестичный в интимном, он облекся в сюртук свой, как в ямб. Ямбом я не владел, выявляя себя в амфибрахии: в че-редованьи прерывистом очень коротеньких строчек; мой стиль выявленья - сумятица нервная очень на людях: при тихости внутренней; внутренне бурный, - на людях тишел он. Столкнулись контрастами! Всякий сказал бы, взглянув на меня, что - москвич: то есть - интеллигент, такт теряющий; вся моя роскошь - сюртук, надеваемый редко; пиджак же висел как мешок, потому что его не заказывал, а приобрел в дрянной лавке, леняся примерить. Взглянувши на Блока, сказали бы все: дворянин, натянувший улыбку хорошего тона, как выправку, чтоб зевок подавить; но - душа сострадательно-ласковая: к бедным ближним. Я выглядел - интеллигентней, нервнее, слабее, рассеянней, демократичней его; интеллектуальнее и здоровее меня он казался; мы оба не выявили в себе стилей наших поэзии; никто не сказал бы, взглянувши на Блока, что он - автор цикла "видений" своих; он, по виду, писал даже крепче Тургенева, - но по Тургеневу, так же охотясь: в больших сапогах, с рыжим сеттером. Взгляд на меня возбудил бы догадку: рифмует - "искал - идеал"; в довершение недоумения Блока: я был перетерзан провалом "Кружка" и запутанными отношеньями с Н ***. Вид - не "суть". Под "дворянскою" маскою в Блоке, конечно же, жили: и Пестель, и Лермонтов; а под моими "идеями" прочно засел методолог, весьма осторожно ощупывающий и всегда выжидающий мнения ответного; с виду ж дающий авансы: всем стилем речей, приспособленных для собеседника; так: торопясь, вперед забегая в словах, я был - крепче, спокойней; и, да, - терпеливей: он не выносил разговоров, которые я выносил, их отстрадывая. Вскоре Блок мне признался: был миг, когда он не поверил в меня, в этом первом сидении, чувствуя, что я - "не тот"; и такое себя отражение в нем - я почувствовал тоже; "Бугаев совсем не такой", - писал матери он из Москвы12(Г. Я в тот день ощутил его старшим (мы были ровесники). Вот еще штрих: если б А. А. стали расспрашивать о нашей встрече, он словом отметил бы внутреннее, что возникло меж нами, без психологической характеристики и без нюансов; он матери пишет, что "...дверь соловъев-ской квартиры с надписью "Доктор Затонский". Бугаев и Петровский говорят, что его нет - затонул в тростниках"; ракурс характеристики; иль: "Господин... определенный мною: забинтованное брюхо"; ["Письма Блока к родным", стр. 102] или: "Сидим с Бугаевым и Петровским под свист ветра. Радуемся" [Там же 127]. Я же прислушивался к обертону, к нюансам, слова забывая; весь первый мой с ним разговор позабыт; помню только, что я признавался в трудности с ним говорить; он же точку поставил над "и": - "Очень трудно!" Я - анализировал трудности, вдруг спохватись, что при первом визите анализ такой неуместен; Блок перетерпел с благодушием; и поразил "тихой силой" молчанья, слетающего с загорелого, очень здорового, розового, молодого, красивого очень лица: безо всякого "рыцаря Дамы"; стиль старых витражей, иль "средних веков", или Данте - не шел к нему; что-то от Фауста. Силою этою он озарял разговор, излучая тепло, очень кровное; "воздуха" ж - не было. Слушая наклоном большой головы, отмечающей еле заметным кивочком слова свои, произносимые громко, и все же придушенным голосом, чуть деревянным; дымок выпуская, разглядывал, щуря глаза, повисающие и сияющие из солнечного луча дымовые светлобрысые ленты. Он вызвал во мне впечатление затона, в котором таится всплывающая из глубин своих рыбина; не было афористической ряби, играющих малых рыбеночек, пырскающих и бросающих вверх пузырьки парадоксов, к которым привык я, внимая - Рачинскому, Эллису; он говорил тяжело, положительно, кратко, с ирихрипом, с немногими жестами, стряхивая пепелушки; а все-таки "мудрость" дышала в скупом этом слове; а легкость, с которою будто бы он соглашался на все, была косностью, ленью; прижми его крепко к его же словам: "Может быть, это так", - он возьмет их назад. - "А пожалуй, я думаю, что и не так... Знаешь, Боря, - не так". Не свернешь! Все то в первом свидании же стало ясно, упорно взывая к работе сознания: я ожидал его видеть - воздушным; меня подавила интеллектуальность его. Блоки вышли. Запомнилась стужа, погасшая тускло заря, охватившая грусть; я пошел поделиться своим впечатленьем от Блоков к Петровскому; мы очутилися с ним на Никитском бульваре; и я рассмеялся вдруг: - "Знаете что, он - морковь, а жена его - репа!.." - И мы, придираясь к мальчишествам этим, расшучивали наши мысли, - игривые, смутные, грустные. |
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|