Белый Андрей Начало века - 1 |
|
Страница 29 из 44 СМЕРТЬ Но и в соловьевской квартире я переживал то же самое: М. Соловьев страдал печенью и расширением сердца; он, изнемогая, держал в вечном страхе свою жену, Ольгу Михайловну; болезнь матери сопровождалася стонами; болезнь отца - прибаутками; болезнь Ольги Михайловны - приступом взвинченного фанатизма, с весьма угрожающим блеском очей, затаивших недоброе что-то; и - не доверяла: себе, мужу, сыну и мне. - "Даже здесь метерлинковщина!" Стиль увенчивал - так, пустячок: О. М. завела деревянную куклу, сухую и желтую, для рисованья костюмов с нее; в свои темные шали закутавши куклу, ее посадила к окну, чтоб глядела из спальни: в столовую; вечером свет фонаря покрывал ее кружевом; и я, бывало, забывши про куклу, - показывал: - "Кто?" - "Манекен". - "А зачем это?" - "С лета сидит: летом нет никого здесь, в квартире: а с улицы скажешь, - живой; просто средство от жуликов!" Кукла связалась мне с присланным только что стихотворением Блока: Мое болото их затянет. Сомкнётся жуткое кольцо203. Все осенние стихотворения Блока - не радовали своим бредом, и Ольга Михайловна разболевалась от них; а М. С. приговаривал: - "Я говорил тебе!" Наши квартиры меня облекали как в траур; лишь Метнер бодрил разговором (потом перепиской): в эти месяцы именно я каждый день бегал к Метнерам [См. первую главу: "Аргонавты", главка "Эмилий Метнер"]. К концу декабря М. С. выглядел бодро: прошло расширение сердца; и раз в январе по-хорошему мы присмирели, все четверо, за неизменно родным мне столом, когда я прочитал посвященные памяти В. Соловьева стихи;209 голубые глаза М. С. молча уставились с теплым доверием; стало как в прежние годы; сквозным, голубым от луны, фосфорическим взмахом метель неслась в окнах. Не знал я, что вечер - прощальный. Через день или два М. С. был у Рачинского; весело и оживленно он проговорил до полуночи; а на другой день проснулся в сильнейшем жару: воспаление легких; был бред; сердце ослабевало; ходили на цыпочках. - "Кончено", - каркала Ольга Михайловна. Павел Сергеевич Усов, профессор, просил, чтобы не было даже звонков; то и дело я с черного хода шел, чтобы из кухни просунуться в черный, немой коридорчик, куда выбегала хозяйка и странно дрожала, себя потеряв: - "Знаю, кончено!" Раз присылает за мной; взявши за руку, ведет меня в спальню; лицо в красных пятнах; глаза - воспаленные: рвутся из век; мы узнали потом лишь: весь день ела краски, чтоб, в случае смерти, себя дотравить; деревянная кукла, от кресла, глядела из шалей, мешая понять делови-тейший бред, набормотанный Ольгой Михайловной; говорила и дергалась, точно от едких укусов тарантула. - "К Вере Поповой [Сестра М. С. Соловьева] Сережу отправила... Он там ночует, чтоб..." - оборвала. После паузы: - "Боря, дадите мне слово, что вы никогда не оставите: ну, да - Сережу же... Помните!" Мне показалось, что не было смысла, а - бред перед куклой, напученной тупо круглотами глаз: без зрачков; как ворона, вся черная, в черном платке, в черном платье унылая Вера Попова, сидевшая в этой квартире, меня выпроваживала. Я вертелся без сна эту ночь; лишь забылся, а кто-то толкает: в халате, со свечкой; рука ходуном; голос сиплый: - "Иди к Соловьевым!" Отец! - "Тебя, Боренька, Павел Сергеевич спрашивает!" - "Михаил Сергеевич?" Мать плачет; он - руки разводит: - "Да, - бедный!" Трясясь, одеваюсь, и - вижу, что что-то скрывают; и - шепот прислуги: - "Какое несчастье!" Я просто рушусь, без ног, - с черной лестницы; падаю в черную дверь; выволакиваюсь, как безногий, в столовую: в разброс предметов, под ламповый круг, где, ослабнувший, бледный, дрожащий, всегда удручавший спокойствием, Павел Сергеевич Усов с вороною, Верой Сергеевной Поповой, - сидит: - "Умер?.. Ольга Михайловна?" Усов с отчаяньем: рукой - за лоб; а другой отмахнулся от спальни: закрытая наглухо; и - безответная; Вера Попова, словно обидясь, не смотрит на дверь. Молчание. - "Выстрелом из револьвера!"210 Пробили часы: половина четвертого; трогать нельзя: до полиции; за ней пошли; в луже крови, под куклой, - она, распростертая там, куда скрылась, когда началась агония, откуда бросала, держа рукой дверь: - "Ну, - как, кончено?" - "Нет: еще дышит!" - "Жив!" - "Кончено!" Выстрел! Не в этом суть: нужно сообразить, предпринять!.. А попы? А полиция? Самоубийц не хоронят в ограде, а их - надо рядом; сидение трех молчаливых, угрюмо сопевших и бледных, друг другу вполне посторонних людей, средь разброса, под ламповым кругом, при двух мертвых телах, - было странно; четвертым над лужею крови сидел манекен. - "Э, друг выручит: Г. А. Рачинский!.. Ну, Борька, - лети!" - бросил Усов, сын крестного, тыкавший с детства. Я полетел: темны улицы; лютый мороз; и - туман: ни извозчика! В конце Арбата гнул спину в туман - запоздалый, один: прыгнул; шамкали сани: - "Их нет!" Стук в ворота; бараний тулуп, открывающий их; звонки: вылетел встрепанный, поднятый Г. А. Рачинский; и, кутаясь в шубу и громко стуча своим ботиком, в нос бормотал: он - туда; я - сюда. На рассвете решался вопрос, как быть с сыном, ночующим в доме Поповой; решили: мне предупредить его; вот мы качаемся с Верой Сергеевною в саночках по направ-леныо к Девичьему Полю; квартирка как вкопанная; бросаем Сергею Нилычу, Татьяне Ниловне: "Спит?" - "Спит!" Сижу, вестник смерти, под дверью, обдумывая, что сказать, как начать; и - условный рефлекс: Метер-линк! Шепот: спит, просыпается, сейчас оденется, уже идет: - "Ну?" Сережа стоит над постелью в напяленной кое-как куртке; он горбится: сдвинуты брови. - "Папа?" - "!" - "Мама?" - "!!" - "Тоже?.." Не отвечаю... - "Сама с собой?" С сухим достоинством, точно у банковой кассы: - "Я знал это!" Пауза. - "Боря, - он бросил мне руку, как будто не я, а он вестник, - оставь меня на пять минут... - выпроваживая, точно старший, рукою. - Даю тебе слово!" Через пять минут вышел спокойно и строго: мы знали, чего стоит эта выдержка; если б кричал, плакал... - "Ну!" Спокойствие это лишало присутствия духа: не выдержит мозг! Решено: не пускать его в дом, где покойники; прочь от печальных обязанностей, охов, ладанных вздохов, соболез-нованья! И я, посадив на извозчика, долго катаю его по Москве: завожу к Бенкендорфу, товарищу и поливановцу: мать Бенкендорфа умела занять. Усов после дивился моей, дескать, выдержке - на нашем ночном заседании; что она перед в железо закованным отроком, сердце зажавшим в кулак: без единой слезинки! С сурово зажатою бровью, сутулясь, он твердо шагал среди крепов, надгробных венков, - таки вынесши эти два гроба. Мне к горю утраты, к тревоге за друга прибавилась боль, когда я, возвратившись домой (уже поздно), узнал, что с отцом от волненья случился припадок ангины; он эти все дни пролежал с синеватым лицом, беспокойно следя за мной глазками: - "Ну, ну - иди-ка: на панихиду... - с надтреснутым криком вдогонку, - отца не забудь!" Отец, похороны, панихиды, Сережа - туман этих дней; но запомнился в церкви растерянный Брюсов, без шапки, враспах; он катался глазами, такой одинокий, когда я супругу историка, С. М. Соловьева, сутуловатенькую Поликсену Владимировну, вел, подставив ей руку, от строгих гробов; и потом, невзначай, налетел на сутулую спину Брюсова, - у церковной стены; он, не видя меня, бормотал: сорвалося: - "О господи!" Мне показалось, что слезы в глазах его; он же думал, что спрятан в тенях набегающих: за всеми спинами; нежно взглянув на него, я прошел мимо. Тяжелое поминовение; и неуместные вздерги бровей Поликсены над первою книжкою "Нового пути" в бледно-лиловой обложке, которая нравилась ей, - черт бы брал! Вспомнив Брюсова, думал: "В подобные миги мы вывернуты нашим тайным! Ра-чинский - до гроба друг, даже буквально: устроил с гробами, что надо!" О. М. хоронили в ограде: при муже;211 и это - Рачин-ский, назначенный опекуном; он в мехах заметался по монастырю; день был ветреный, солнечный; снег взлетал в сосны: под красные башенки; розовый, золотоглавый собор вырезался в лазури; то место мне связывало: жизнь и смерть; сколько жизненных слов здесь я выслушал от Леонида Семенова, Метнера, Блока, Сережи; и милые мертвые здесь же лежали: Л. И. Поливанов, В. С. Соловьев; теперь - "эти"; не знал: через несколько месяцев ляжет отец. И потом - лягут: мать, Коваленская, Усов, Эрн, Чехов, Рачинская, Скрябин; и - сколькие!212 Сережу услали: отвеять Москву;213 он был в Харькове, у дальних родственников; попав в Киев, он сблизился с братом С. Н. Трубецкого, Евгением, тоже профессором; за это время ему отыскали квартирочку: на Поварской; туда перевезли; появилась - друг дома, Любимова, взявшаяся за хозяйство; А. Г. Коваленская, бабушка, почти жила тут; и я забегал каждый день; забегал "опекун" его, Г. А. Рачинский; здесь через год с Блоками сближался я. |
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|