Белый Андрей Начало века - 1 |
|
Страница 19 из 44 ЛЕВ ТИХОМИРОВ С 1901 года особенно подчеркнулся во мне интерес к лицам, интересующимся религиозно-философскими проблемами; догматы религии мало интересовали меня; к "догматизму" как таковому я чувствовал неприязнь; но типы "религиозников" притягивали и потому, что я, начитавшись Достоевского, искал героев его, Алеш, Зосим, Мышкиных, Иванов Карамазовых, в жизни, и потому, что я нюхом писателя-наблюдателя уже чувствовал появление того нового "типа", который достаточно намелькался потом с 1904 года до самой революции. Что есть этот мне в 1901 году жизненно мало ведомый тип? Что в нем больного, что от "чудака", что от "кривляки" и что, наконец, в нем здорово? Влекли и самочинные сектанты: не хлысты, штундисты, евангелисты, а начинатели своих собственных сект. Бредовой образ Анны Николаевны Шмидт поразил мое воображение как художника; поразила нелепостью схема ее бреда о себе как воплощении мировой души; и в этом разрезе я стал по-новому вчитываться в стихи Владимира Соловьева как подавшие ей материал к бреду; отсюда и "тип" соловьевца-фанатика в моей "Симфонии", - фанатика, вооруженного бредом Шмидт и этим бредом повернутого к светской даме. Я хотел в эти годы написать ряд "Симфоний" и выставить в них рой религиозно-философских чудаков; но не хватало красок; и вот, в поисках за ними, я стал искать всюду людей, могущих мне служить материалом для будущих "Симфоний"; отсюда и интерес к Мережковским, Розанову не как к писателям, а как к людям. Я прислушивался к слухам о Новоселове, Тер-навцеве, разъяснявшем Апокалипсис: апокалиптики особенно интересовали меня55, ибо мои будущие "Симфонии" должны были их отразить; мне бы с задуманными "Симфониями" подождать, - какой богатый типологический материал ждал меня: Эрн, Свентицкий, близкое знакомство с Гиппиус, с Мережковским, возможность сойтись с Добролюбовым и т. д. В эпоху появления этих "типов" к "Симфониям" я охладел уже; понятен поэтому мой тогдашний интерес и к толкователям Апокалипсиса. Владимир Соловьев отразил Апокалипсис в субъективном чувстве конца, охватившем его; а потом и многих интеллигентов: без почвы; Апокалипсис культивировал Розанов, но разбазаривал чувство конца, "катастрофу", в раскрытие "тайн" половых, сочетая с ним Ветхий завет; в Апокалипсисе толкователи видели: и бытие, и его антитезу: конец бытия; для одних Апокалипсис стал символом краха культуры; в Д. С. Мережковском - двоился он: но раздвоением этим пропитан анализ Толстого, не говоря уже о Достоевском (книгу Д. С. о Толстом и Достоевском скоро перевели на иностранные языки); и шлиссельбуржец Морозов в то именно время измеривал в заточении астронр-мический смысл Апокалипсиса; 56 им в Нижнем бредила Шмидт; соблазнился им Блок. Я, как исследователь новых типов, был вынужден бы для действительного понимания Розанова, Мережковского, Блока и Шмидт изучать Сведенборга, Ньютона, которые в прошлом пытались раскрыть Апокалипсис, слушать Тернавцева, остро толкующего, но он жил в Петербурге; и я не мог его слушать. В Москве жил не меньший знаток, комментирующий лишь для "спецов"; то - Лев Александрович Тихомиров, народоволец - вчера, черносотенник - нынче; 57 и мне говорили: - "Вот кого бы вам послушать!" Тихомиров был мне, разумеется, чужд, неизвестен, враждебен; меня убеждали: он, правда, угрюм; но, попав на любимую тему, он все забывает; и вот, не спросяся меня, сообщили ему: есть-де некто, кто хочет знакомиться с литературой предмета; Л. А. Тихомиров тогда передал приглашение мне: на дом, и даже - назначил день; я, не без протеста, пошел;58 жил он в доме, где долго гнездились "Московские ведомости", с типографией (Страстной бульвар)59, - в неуютной, угрюмой, нелепой квартире. Он сам на звонок отпер дверь. Я увидел - испуганную, мрачно-встрепанную, небольшого росточку сухую фигурку в очках; исподлобья уставилась: малой бородкою, носом курносеньким, складками лба и мохрами; впустил, указав мне на вешалку; я с любопытством разглядывал облик некогда "опаснейшего" конспиратора, ныне - отъявленного ретрограда. Совсем нигилист! Серо вставшие он заерошил ерши; изборожденный морщинками лоб; улепетывающие не глаза, а глазенки: с напугом беспомощным, скрытым за блеском очковым; и черные, черствой полоской зажатые губы в усах, то и дело кусаемые; бороденка проседая: малым торчком; очень впалая грудь, изможденное тело, - сухое, худое; поношенный серый пиджак; что-то черное, вроде фуфайки, под серым жилетом; походка с подъерзом, - совсем не солидная: легкая; шмыгающий нетопырь! Или - лучше всего: выскочивший "нигилист", мне напомнивший дядю Володю Бугаева; тот же подъерз, поджим губ и плечей; те же ерши. Никакого устоя, критерия, веса! Повел меня в пренеуютную, как и он, комнату: нерав-нобокую; точно не жили в ней, точно - редакция; старая мебель: диван, на котором спят не раздевался; кресла нелепо стоят; быт квартир нелегальных! В этом кубе орехового колорита чесал от угла до угла впалогрудый, какой-то колючий и маленький, морщась и плечи подняв; будто кислый лимон он лизнул; не глядя на меня, прерывал свою нетопырнную линию бега: зажечь папиросу; и - кинуться в угол: как пленник! Он стал протестующе, с нервным поджимом, бросать: почему Апокалипсис? И задребезжала брезгливость: фальцетто, каким говорят южноруссы; тон - скучно-сухой, наставительный: надо бы выбросить из головы Апокалипсис: мода; читать не по Розанову; а разумней всего его запереть, чтобы шею себе не свернуть. Все то - походя, ожесточенно, с оглядами собственных пяток, с прерывистыми остановками. А комментарии, лучшие-де - Оберлена; 60 конечно, - я их не читал; он мне ссудит; но книгу я должен вернуть; о своем толковании, точно сердясь, он молчал: суеслову, крамольнику, еретику - не расскажешь; и я старался молчать, потому что, раз случай привел меня в логово это, его надо все же использовать. И потом - в моей голове заработал уж план: какие краски применить к нему, когда буду описывать его в мной замышляемой "Симфонии"? Сделать ли его редактором апокалиптического журнала "Патмос"61 или заставить его, двуперстно сложив ему пальцы, взойти на костер? Я наблюдал его ужимки, пока он метался, косясь на меня в не-равнобокой и староватой своей мрачной комнате; и теневые ерши его, как рога впереди, бежали по стенам. То останавливался и с тою же нелюдимою мрачностью оправлял что-то черное, вроде фуфайки, под серым и мятым жилетиком: - "Вы чем же занимаетесь?" - "Естествознанием". Черные, черствые, полоской зажатые губы в усах, то и дело покусываемых, закривились какой-то неинтересной сентенцией, но назидательной. Я опять попробовал вернуться к теме визита; и начал что-то о каббалистических толкованиях "звериного числа", иль "666": б2 - "Ириней считает, что число букв слова - "Тей-тан"..."63 - "Эти толкования - пустое дело". Черные, черствые, полоской зажатые губы в усах, то. и дело покусываемых, прокривели опять; меня боднул изборожденным лбом; улепетывающие не глаза, а глазенки досадовали: видимо, он подозревал, не подослан ли я; я подумал: "Зачем меня сунули в это мрачное логово?" Надоело ли ему выдерживать тон, или он поверил в мой интерес к Апокалипсису, только вдруг, подойдя, вперся в папироску с растерянностью, составлявшей внезапный контраст с мрачным видом, которым он ударил в передней меня, чуть даже сконфузясь и промягчев всем лицом, не сухим, черным ртом, он сел в нелепое пыльное кресло, стряхнул пепел, выставил проседую, малым торчком боро-денку; и начал надтреснутым голосом: - "Апокалипсис толковали многое множество раз: отцы, Ньютон, Сведенборг, Бухарев, Розанов... Толкование Оберлена - дельнее; суть в том, что корень толкования - "голоса", обращенные к семи малоазийским церквам, которые - образы церковных эпох: от начала христианства до второго пришествия". И тут, точно фыркая на себя и отбрыкиваясь от доверия, которое он оказывает мне, юнцу и невежде, он пустился с поджимом бессвязно доказывать, что каждая эпоха, иль "церковь", - пророчески показанное будущее, часть которого стала прошлым: - "Нуте, - будто кислый лимон он лизнул, - первая эфесская церковь - эпоха мучеников; ясно, о чем говорит голос агнца: "Много переносил и имеешь терпение"64. Говорит о мучениках". Так же, для меня произвольно, он мне объяснил, что текст, обращенный к пергамской церкви, - "Ты живешь, где престол сатаны"65 - обращен к средневековью, к эпохе возвышения папства: - "Ясное дело, что папство - престол сатаны", - будто кислый лимон он лизнул. Я глядел на его сухое, худое и изможденное тело со впалою грудью, огромною от клоков головой, на поношенный серый пиджак; и мелькало мне, до чего произвольно, узко его понимание среди многих прочих; он же, встав и опять залетав пиджаком, уж доехал до феотирской, четвертой эпохи, мне показывая курносый свой носик; точно с напугом доказывал: феотирской, или "нашей", церкви преподано: "Только то, что имеете, держите";66 и, стало быть, в данном периоде (и он может продлиться столетия) все талантливое и новое, движущее вперед, - "от сатаны", а так как ангелу этой церкви вдобавок сказано, что, кто будет верен, тому дана будет власть пасти ослушников "жезлом железным"67, то, стало быть: остается, смирившись пред самодержавием, пасти, что и делает этот несчастный маньяк, назидая бессильными фельетонами из "Московских ведомостей"; мне открылся ужас его положения: этот насмерть напуганный конспиратор-народоволец, напутав в политике, создал себе вящую путаницу произволом истолкованья церквей и вывел из феотирской церкви правую политику: "Держи и сокрушай!" Держит и сокрушает, но не... от Николая II, а... а от... Феотиры: "феотирик", а не политик. Поразил и феноменализм в понимании им морали, общественности и партийности; правый - не потому, что "прав" в существе, а потому, что себе доказал, что сидит в феотирской церкви. И, не выдержав, начал я возражать: ну, а будь в церкви филадельфийской, была бы иная мораль? - "Ну, конечно: только говорить о ней рано, бесплодно, пока не исполнятся сроки". - "А я именно полагаю, что в духе вашего же толкования вы должны и заключить, что мы в шестой церкви, которой голос гласит: "Имя мое новое"68. Стало быть, все новое и дерзающее - для нашего времени; с той же "неубедительной" убедительностью я могу доказать, что в духе шестой эпохи православное духовенство - самозваные иудеи-законники". Он, развеяв фалдочки пиджака, точно выскочил из себя; и опять напомнил дядю Володю Бугаева; морщась, плечи подняв, углил, как летающий нетопырь, но, прервавши свой бег, свергнув пепел, лизнув точно кислый лимон и покусывая седоватую сгрызину уса, сказал с южнорусским акцентом: - "Мое понимание - выверено..." Посмотрел с сожалением: - "Я годами сидел, проверяя себя!" И - продолжал (видно, не стоит даже сердиться): - "Возьмите-ка у меня комментарии Оберлена: на первых порах они вам все-таки пригодятся". И вышел, и вынес увесистый том: - " Вот". Сел; и больше не объяснял: - "Вам угрожает соблазн талантами". Я удивился, что мои возражения его не озлобили, даже наоборот: он смягчился; тут кто-то пришел; заговорили о мало интересующем; и я разглядывал его во все глаза, как разглядывал во все глаза и Анну Николаевну Шмидт: та - откровенная маньячка; этот - замаскированный правым политиканством "апокалиптик", - маньяк... до хитрости. Заживо похороненный, съеденный скепсисом и испугом; становились понятными и ерши, и поджимы, и летающие, на вас не глядящие глазки; ведь предупреждали меня, что встретит он оскаленным волком, скажет несколько колкостей, утихнет, превратится в волка затравленного; если пересидеть эти фазы в нем, то улыбнется не без добродушия; тогда и заговорит; и пока я так думал, посетитель его, к удивлению моему, так крепко отозвался о его патроне Грингмуте, что выходило: Гринг-мут - подлец; он же только с отводом глаз оговорил резкость: - "Все же Владимир Андреевич имеет хорошие стороны". Так и не высказал: "подлец" или "не подлец"; деликатный пункт обошел он молчанием. Тут вошла его некрасивая, старообразная дочь и позвала к чаю; выпив стакан, я поспешил удалиться; он меня проводил в переднюю и беззлобно меня уколол: - "Да, да, да, вы - в соблазне". Через ряд уже месяцев вдруг получаю записку: Тихомиров просит вернуть данный им мне для прочтения том Оберлена; [Толкование на Апокалипсис, чрезвычайно нудное, протестантского типа, переполненное вялыми аллегориями] пошел, пережив те же стадии метаморфозы: из волка в больную собаку; зашел разговор в связи с текстами; вижу: лежит на столе у него моя книга "Симфония"; дочь прочитала ее; он о книге - ни слова; не автор-де я; демонстрировал явный проход мимо книги. Я вновь получил приглашение быть у него, чтобы выслушать чей-то церковный доклад; тема - восстановление патриаршества; уже дружа с Мережковским, тогда врагом синодальной церкви, с большим интересом прислушивался я к реакциям на Мережковского: в стане врагов; я пошел. И - раскаялся. Там заседал отвратительный, бледный толстяк в серой паре, брюхастый, обрюзгнувший, лысый, с бородкою острой банкира, с героикой наглою поз; то - Владимир Андреевич Грингмут; слащавенький, лысенький, брысень-кий, бледнобороденький, голубоглазый, больной человечек, вздыхающий о звуках Вагнера, перетирающий руки, - то был Е. Поселянин (Погожев), писавший гнуснейшие сентиментальности; вот красноносый мужлан, потирающий потные руки, в очках, весь циничный, топорный, - профессор Арсений Введенский; и был бородач белокурый, в очках, очевидно попавший случайно, как я, на доклад и сконфуженный встреченным обществом: М. Новоселов; геморроидальный докладчик, которого нос багровел (как индюшечий), в рясе мышиного цвета, с крестом золотым, оказался епископом Никоном; особенно же заинтересовал великаньим размером, огромною, светлою, протянутою бородой, ярославским отчетливым оканьем, лапами точно медвежьими и пустобоями ног под столом - художник Виктор Васнецов; он поразил и злобой, с которой честил он "поганый журналишко", иль - "Мир искусства": - "Писаки бесовские... Вот Мережковский что пишет". - "О, о, Мережковский - талант", - в ухо мне бородой Новоселов. Доклад был ничтожен: его - не запомнил; он подал лишь поводы Грингмуту, выпятившему живот, с нагло-грузным размахом вскочить и, махая руками, водя толстым корпусом, что-то кричать. Не согласен он был: с патриаршеством. Тихомиров, тенея в углу, сжавши рот, вздернув плечи, как умер; я был разобижен: зачем он позвал на "совет нечестивых" крамольника, еретика: меня? Я не являлся к нему69. Прошло десять лет. В 1911 году попал я в Сергиев Посад: приискать помещение; поиски - не увенчались успехом; вдруг вижу билетики: комнаты; комнаты мне подошли и ценой и размерами; я захотел окончательно договориться с хозяином. Вышел ко мне... Тихомиров! Едва я узнал его: высох он, напоминая мне мумию - худообразием, сухостью донельзя; ставшая узеньким кли-нушком белая вовсе бородка напомнила лик старовера пред самосожжением в изображении Нестерова; не хватало лишь куколя на голове, потому что сюртук длинный и черный - как мантия; жердеобразная палка, колом, - мне напомнила жезл; точно инок, он шел на меня, сухо переступая и сухо втыкая "жезл" в землю средь грядок капустных (развел огород); вздернул клин бороды, поджав губы, сверкая очками, без нервности, - замер и руку к очкам, защищаясь от солнца, поднес. Эта черная тень, свою черную тень резко бросившая на капусту в октябрьском сияющем небе, на фоне кровавой листвы поразила меня архаизмом: "Добротолюбием" ["Добротолюбие" - своего рода хрестоматия, составленная из собрания "отеческих" правил "опыта"] веяло; он стал редактором70, превосходительством даже (при ленте, должно быть); он тотчас узнал меня и, несмотря на сотрудничество мое в явно "жидовских" левых газетах, на "левые выходки", - твердо пошел мне навстречу; с видимым дружелюбием комнаты сам показал, спустил цену, на все условия согласился; но мысль о хозяине эдаком меня настолько смутила, что я уже твердо решил: улизнуть. И, указывая на А. А.71, мою спутницу жизни, с нарочным подчеркиванием ему заявил: реакционеру-церковнику сдать помещение мне - невозможно: с А. А. мы не венчаны в церкви; и - не повенчаемся: из убеждения. Кисло нахмурился, точно лимона отведал; он мягко взял под руку, повел вдоль гряд; высоко поднимая сухую, костлявую руку и гиератически в землю втыкая свой "жезл", заявил, что такое мое отношение к церковному браку весьма огорчает; но - вольному воля; а жить в своем доме не будет препятствовать; не в его вовсе нравах стесненье свободы жильцов. Я же думал: "Нет, - ни за какие коврижки". Он - не отпустил нас без чаю; стол вынесли в сад; появилась та самая дочь, некрасивая, сильно состарившаяся; и, помнится, - мед принесла; разговор - ни о чем: я разглядывал тощее благообразие профиля, четко проострен-ного, благолепие жестов, с которыми он брал стакан, ломал хлеб, совершая чин службы, а не чаепития: не то действительный статский от схимы, не то схимник - от самодержавия; вспомнились тексты: "Держитесь того, что имеете"; "Я сокрушу вас железным жезлом". А "Московские ведомости" того времени - тусклая и не крикливая скука; его карандаш зачеркнул следы если не блеска, то хоть черноты откровенной, которою ваксил ее откровенный подлец, зубр и хам В. А. Грингмут; Дубровин, Восторгов для Льва Тихомирова - уже "таланты": от подлости; звал не к погрому он, - в погреб свой звал: принять схиму, держать, что имеем. И больше я его не видел. |
| « Пред. | След. » |
|---|
|
|