Белый Андрей Москва под ударом
Оглавление
Белый Андрей Москва под ударом
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 4 из 4

    Глава третья. УДАР
     

    1
      
       Лизаша свалилась в безгласную тьму.
       И - лежала: с опущенной шторою; села потом; в своей бледной, как саван, рубахе, головку и плечики спрятавши в космы: в сваляхи волос; так мертвушей сидела в постели, и - думала, думала.
       Думала в тьму.
       Из угла чернокожий мальчонок-угодник грозился изогнутым пальцем за бледно-зеленой лампадкой, бросающей мертвельный отблеск; похож был на мальчика, ножик во сне приносившего ей: проколоть; но не "о н" прокололся: она; с той поры пролетели столетья: мерели в ней чувства.
       И даже "недавнее" - мертвая грамота.
       В тихом мертвенье сидела, как в шкурочке порченой; павшей овечки; росли дыры впадин, стемнясь вокруг глазиков; личико все собралось в кулачок, - неприятненький, маленький.
       Раз появилась мадам Эвихкайтен, - с газетой в ручках; и газету просунула:
       - Что?
       - Фон-Мандро.
       - Обанкротился?
       - Что?
       - Он - сбежал!
       - Оказался германским шпионом!!
       - Полицией приняты меры.
       В газете стоял: сплошной крик; но Лизаша не вскрикнула; в уши слова сострадания замеркосили: так издали; чуяла это; и вся исстрадалась в предчувствиях (с прошлого лета еще); теперь знала она: свой удар мертвоносный таскал за собой; звуки - "дро" ("дро" - Ман - "дро"), звуки Доннера, стали теперь звуком "др".
       Стал дырою: в дыру провалился.
       Она закосила изостренным личиком:
       - Нет, - уходите.
       - Оставьте, оставьте!
       - Оставьте в покое меня!
       И свалилась, повесив головку, - зеленой валяшкою: в черную тьму.
      
     

    * * *
      
       Потом встала: такой неумытой зашлепой, - с улыбкой, сказали б, что - гадкой; не чистила зубы; садилась - мертвушею: в угол - за книги, которые кто-то оставил на стошке: Зомбарт ("История капитализма"), Карлейль; и - другие; мадам Эвихкайтен просунула нос: сострадать; но просунула нос - только жадность узнать "что-нибудь" поподробнее и попикантнее:
       - Ах, ах, - ужасно.
       Была моралисткой; и - сальницей.
       Вместе с мадам Эвихкайтен какой-то мужчина и пхамкал, и пхамкал: за дверью; и - в двери просился; она - не пустила, узнавши, что - Пхач: оккультист, демонолог (пытался просунуться к ней с утешением): сальник!
       Да, - шла черноухая сплетня за нею; и - сплетничал Пхач; и язык, на котором они объяснялись, - язык, на котором в любви объяснялись в покойниках - трупные черви; хотели питаться кровавым растерзом: мерзавец, мерзавица!
       Мир - протух в мерзи.
      
     

    * * *
      
       Над книгой порой оживлялася думами:
       - Испепелить, сжечь, развеять: поднять революцию!
       Сунулась раз голова неизвестной девицы в очках: некрасивая, стриженая:
       - Вы - простите меня: я - Харитова; книги мои тут остались.
       Лизаша читала Карлейля.
       - Читайте, - потом я возьму.
       Слово за слово - разговорились; понравилась: не было в ней любопытства к "несчастному случаю", разговорились о книгах; потом - о кружке, изучающем книги; потом - о работе партийной.
       - Мы раз в две недели беседуем здесь: рефераты читаем и их обсуждаем; нам здесь - безопаснее: Пхач - оккультист; у него - свой кружок; подозрения - усыплены за спиной оккультиста.
       Она рассказала о Киерке, о Переулкине неком, который жил прежде на Пресне, теперь же, скрываясь, капусту сажал в пригородных полях, сажал в ямы эсеров (и меньшевиков), а в минуту свободную о живорыбном садке размышлял.
       - Ну, а - Киерко?
       И - выходило, что первый он сверщик и сводчик того, что творилось в рабочих кварталах; он был Геркулес, отрубающий головы гидре реакции, вдруг появляясь в глухих переулках Москвы, точно тень; и - скользил вдоль заводов; рабочие с лицами, перекопченными в жаре вагранок, внимали ему, так слова разыгрались в Лизаше:
       - Вынослив, как сталь тугоплавная.
       - Киерко?
       - Собственно, даже не Киерко он, а - Цецерко-Пукиерко.
      
      
     

    2
      
       В узеньком платьице из черношерстой материи, кутаясь желтою шалью (дрогливая стала), - просунулась робко в соседнюю комнату; Пхач, - как запхымкает, как зажует жесткий волос усов, залезающий в рот: ничего, кроме волоса, в нем не заметила; весь был покрыт волосами: горилла такая!
       Слонялась по комнатам, жмурясь от света; глаза -провалились, утихли; зрачки - два прокола булавочных: малые, острые; жалась закисчиво по уголочкам, желая угаснуть: не быть.
       Приходила Харитова:
       - Ну? Как здоровьице?
       - Как-то мне мрется.
       - Вы с Киерко - поговорите: свои "мерикории" бросьте!
       Понравилось слово - слиянье двух слов: "меланхолия", "мороки"; и - удивилась: опять этот Киерко!
       Все наблюдала - внимательно: комнатки - пестрые, синеполосые, в клетку; в окошках - надувшиеся синевеи хорошеньких шторок с ландшафтами неба под ними и с белыми мелями вместо реки пересохшей; печной изразец - с вавилонами: синий.
       Мадам Эвихкайтен в батистовой кофточке, беленькой, с синим горошком, овеянной кружевом, иссиня в синь дешевела нервической, плохо разыгранной томью.
       Лизаше хотелось воскликнуть:
       - Ведь экая дура с претензией!
       А приходилось зависеть от этой галданистой дамы с зефиром, из Вечности в Вечность способной взорвать; за стеною Лизаша не раз уже слышала этот ревёж на прислугу; казалось, что масочку кошечки (грубой работы) надел и ручищей метлу пред собою поставил, одевши в зефиры ее иль в батисты (от Цинделя), прездоровенный, дебелый бабец, неприличный, готовый всегда проорать; он порою, метлу свою шваркнувши в кресло, за креслом стоял преспокойно, сложивши ручищи.
       Метла ж екотала из кресла нервически:
       - Вы - посмотрите, какая я нервная: в кресло упала, - от тонкости!
       В кресле лежала метла, а не баба, которая этой метлою дралась.
       Раз Лизаша сказала себе, брови сжав Робеспьериком (в юбочке):
       - Выпороть бабу!
       Мадам Эвихкайтен, насытившись криком, к прическе своей двухгребенной двуперую шляпу "блесиэль" приколов, с синим зонтиком, под бледно-синей вуалькой пошла па Кузнецкий; два ока - лазурились не на лице, - на безе; вся - такой разливанный эфир.
       Баба - злая, двужильная!
       С ней у Лизаши уже начинались забранки; мадам Эвихкайтен двугубою дурою фыркала два уже дня на нее (конфиденткой не сделали); едко Лизаша кривела улыбкой; чтобы досадить, свой окурочек тыкнула в бантом украшенный синим цветочный горшок - вместо пепельницы: предрассудок сознания!
       И, нахлобучив беретик, - на улицу: в платьице из черношерстой материи; шаль желтокрылая в ветре плескалась; за ней; кто-то вслед посмотрел, плотоядно почмокав губами, - с лицом черномохим (наверное - пере).
       Обращала внимание девочка злая с лицом перекошенным, дряблым: в морщинках.
      
      
     

    3
      
       Москва - страшновата: гнилая она разваляльня в июле; душевный валёж открывается под раскаленными зданиями.
       Были моркие суши и бездожи; камни зноились; воняли гнилючие дворики; сваривал люто меж мягким асфальтом и крышею день: люди жаром морели; из чанов асфальтовый чад поднимался над варевом тел человечьих.
       Лизаша мертвушей свалилась в валеж многорылых людей (от различных углов - до различных углов): без конца, без начала, без смысла и без перерыва; дырявый картузик - за горничной в ярком, оранжевом платье, в чулках фильдекосовых; тихий нахальчик, хромающая деревянная ножка; рукач и глупач пиджачишками запетуханились в пыли - под пабелки дома, которые там пообсыпались: красный кирпич улыбался; а пастень от дома напротив ложилася синею плоскостью: наискось!
       В жалком, прочахленьком сквере устроили "лето в деревне" над выплевом семячек, над апельсинными корками, под иллюзорной акацией с серым от пыли листом, поднимавшимся под теменцы поднебесные: в городе пылями сложено небо.
       Лизаша присела на сквере.
       За сквером просером пылел тротуар; и хрипела шарманка, которую мальчик недобрый и хмурый вертел, - черноглазенький: знать, - итальянчик.
       От лавочки ближней послышалось ей:
       - Посмотрите: хорошенькая!
       - Где?
       - Да - вот.
       - Зеленушка-то?
       - Косы какие.
       - Помилуйте, - что вы: мерлятинка, дохлая мушка; в морщиночках!...
       Криво себе улыбнулась.
       И вдруг захотелось - до дна унижения: стать побирушкой; с рукою протянутой стала она, вблизи лавки с материей, где разливался канаус вишневый и где брюходум за прилавком - отщелкивал: из мухачей; дама в платье бережевом ей положила копеечку; более - не подавали: какой-то сердитый, в очках, подмахнул ей рукой:
       - Как не стыдно: одеты, а - просите.
       Кто-то зашел в подворотню; стоял у стены - спиной к улице: вышел; и с жестким упорством взглянул на Лизашу; достал кошелек; вынул трешницу; в воздухе ей помахал; подошел - прошепнуть, озираясь испуганно, ей предложение гнусное: волк; мы по жизни проходим волками, и жизнь есть волковня (пора бы, пора ее - к чорту!).
       Взглянула - волчонком: бежал без оглядки.
      
     

    * * *
      
       Вот стеклами черных очков кто-то мимо тащился, такой долгорылый, такой долгорукий; штаны - бахромели, атласились: драные; колким, щетинистым волосом бритые щеки синели; измятая, широкополая шляпа стенила нахмуренный лоб; не глаза, а трезубец морщин между глаз на нее поглядели знакомо; жарища, а он для чего-то на плечи накинул свой плед, в него спрятавши губы, ее искусавшие.
       - Он!
       Не заметил ее; если б даже заметил, то - что ж? Чуть не вскрикнула; и - припустилась за ним: их трамвай разделил.
       По десятиголовику, севши направо, налево, - там мчались, а в центре стоял липень тел, уносимых вдоль улиц.
       Искала на той стороне тротуара "е г о"; отыскала: "он" клип в многоножку! и с алкоголическим видом тащился - гирявый, безбакий, завеющий в пыль ртом беззубым (а был - долгозубый); под баками мыслились полные щеки; теперь - обнаружилась вся худоба; прососалась, ввалившись, под носом губа; и - пропятилась нижняя челюсть (снял - верхнюю); бросил безвозрастный, идиотический взляд свой, - растленный, разъеденный едкой душевной Сюлезнью.
       В кривом переулке, куда он свернул, - желтый домик под вывеской красной "Распивочное заведенье" - выбрасывал гамкалу пьяного, крывшего словом последним полицию; скрылся в дверях, где стоял винный крик.
       И - мелькнуло:
       - Свинья - найдет грязь! И кричали в дверях:
       - Добрый день вам, паршивчики!
       - Парочка!
       - Боров да ярочка!
       - Кутишь?
       - С бабеночкой: но без ребеночка!
       Холодным, липким покрылась; глаза - растараски - не видели:
       - Что, если... если...: с ребеночком?
       Он - сел над водкой: мертвяк мертвяком.
       Она - прочь: поскользнулась, размазав ногою коричнево-желтые вони; уж черные пятна в пролетах стенных обнаружились.
      
     

    * * *
      
       Пахли ванилями щеки мадам Эвихкайтен; а пестрой синеполосое платье ее шелестило под пестрою, синеполосою скатертью; тихо Лизаша просела в тенях своим дичиком, - остреньким, злым, точно сжатый до боли сквозной кулачонок: с заостренным носиком, точно у трупика; пятнышко, точно знак адский, сбагрилось на левой скуле.
       В ней кипел чертовак.
      
      
     

    4
      
       Перегусты зноилися облаком; день был - парун; разомлели от жару; и зори - булаными стали; казалось, что дней доцветенье проходит - в дымленье.
       Горели леса под Москвою.
       В харчевне алашили.
       Кто-то, надевши очковые стекла и витиевато запутавши ногу о ногу, немытыми пальцами муху давил: выдавался пропяченной челюстью.
       Неосторожности!
       Выголодал себе нищую жизнь; ну - и что ж оставалось? Дворынничать! Носу не сунешь к Картойфелю, родом из Риги: так все изменилося; фон-Торфендорф, ликвидировав спешно дела, перебрался в Берлин; а "Мандро и КR" (вот - Кавалевер - шельмец!) - превратилась в три дня в "Дюпердри и КR"; ныне она поднимала газетный гал-дан, что Мандро уворовывал деньги "Компании".
       Жертва!
       Они теперь выкинули эту кость, - "фон-Mандро", - прицепившись с удобством к "несчастному случаю" (дочь изнасиловал!).
       Пуанкарэ собирался приехать.
       Да, да, - перекрасились!
       Челюсти сняв и надевши очки, поселился в "Дону", в меблированных комнатах, что на Сенной; запирался в дрянном номеришке; из водки, корицы, гвоздики и меду варил род глинтвейна себе, наклоняясь над миской в дымящиеся, душепарные запахи; а из паров иногда перед ним скреплялось пятно в черных крапинах.
      
     

    * * *
      
       Это пятно в черных крапинах часто являлось из слоя колеблемой желченн, - точно воды; выяснялася склизлая шкура, как будто лягушечья; ширились пристально два умных глаза: меж ними же - нечто, как клюв попугая; под взбухнувшим туловищем полоскалась как будто нога, или - хобот протянутый: щупальце!
       Спрут!
       Этот спрут, появившися в зеркале, стал появляться в расстроенном мозге безумного доктора Дро; созревало решенье:
       - Да, да!...
       - Остается - одно!...
      
     

    * * *
      
       Здесь заметим: он жил с документом на имя какого-то доктора Дро; и - свистульничал, праздно слоняясь по улицам; стал он дневатель бульваров (дремал на скамейках); ночным бродуном волочился без цели.
       А то - гиркотал в кабаках.
       Стал без челюсти он, без волос, без нафабренных бак; без квартиры, без "Дома Мандро"; хорошо еще, что голова оставалась; ведь мог оказаться безглавым: за челюстью снять с себя голову, чтобы замыслить спиною; по правде сказать: на спине проступило лицо, - сумасшедшее, доисторическое, "м а н" в Мандро - провалилось в спинные какие-то вздроги, в сплошное, безумное "дро"; "вместо" "ман" (головы) - дыра: дрог позвоночника. Стал доктор - Дро.
       "Доннер" - действовал, переполняя всю душу ему не присущею силой, ему не присущею яростью; "Доннер" гремел над Европой!
      
     

    * * *
      
       Был Киерко прав.
       Пауки пауков - поедят; "Доннер" съел фон-Ман-дро - без остатка: съел миф паука пауков; "Доннер" - гибель Европы; в фантазии бреда Мандро вставал Шпен-глер: до Шпенглера.
       "Спрут", появившийся в зеркале, - гибель губившего мифа о Доннере (в нем же и гибель Мандро); здесь снялась амальгама с сознанья (разъялись пороги сознанья); так зеркало стало стеклом, пропускавшим сквозь "я" жизнь какого-то грозного "мы"; это "мы" выходило теперь из подпалов мандровской квартиры; "квартира" сознанья - разъялась.
       "Спрут" - грозная фантасмагория: имагинация близящейся социальной катастрофы.
       "Доннер" в Мандро стал - дырою; а дом на Петровке в четырнадцатом году отразил состоянье Европы; да, да: в самом центре Москвы, - Москвы не было; были - Париж, Берлин, Лондон; и - даже: уже был Нью-Йорк; и под всеми под ними - поднятие лавовых щупалец, с центра подземного к периферии: к московской Петровке.
       Москва, как и Лондон, была лишь ареною схватки чернейшего интернационала с его разрывающим, с красным.
       - "Москвы"-то и не было!
       Был лишь роман под названьем "Москва"; за страницей читалась страница; листались страницы; и думали, что обитают в Москве; в эти годы "Москва" революции - да! - обитала в Лозанне, в Монтре, в Лезаван, в Циммервальде, быть может, в Женеве, в Нарыме, во льдах, - где еще обитала она?
       Юго-Славия, Прага, Берлин, - обитали в Москве: на Петровке, в районах Арбата, Пречистенки.
       Повернулась страница: "Конец"! Год издания, адрес издательства: только.
      
     

    * * *
      
       Конец!
       Оставалось последнее средство: разбои, воровство; и - айда за границу; и - вспомнился - Мюнхен; вела Барерштрассе на площадь цветущую, где - обелиск, где и домик, запрятанный в зелени; здесь жил известный ученый и автор "Problem des Buddhismus", вплетавший свое бытие, никому не известное, в миф, возникавший в одном одичалом coзнанье.
       Айда, - за границу!
       К кому-то он хаживал, впрочем: и кто-то достал документик; и паспорт готов был достать заграничный; вы спросите - кто же? Я, автор романа "Москва", о героях романа собрал много сведений, правда: но - не вездесущ я; не знаю, - кем был этот "кто-то", готовый спровадите Мандро за границу, дать крупные суммы ему, чтобы там, за границей, он мог завести вновь "мандрашину" - под непременным условием выкрасть какие-то там докумены. Кем был этот "кто-то" - не знаю; но знаю, что жил на Собачьей Площадке.
      
     

    * * *
      
       Сегодня, в харчевне, - за пятою "водкой" опять появилось пятно; и представьте, - оформилось: в первый раз в четкий, весьма прорисованный образ: и образ был - "старец": ацтек, мексиканец, атлант, - кто его разберет! С бородою седой, без усов, с развевающимися седыми кудрями, в плаще - серо-черно-зеленом, с отчетливо желтыми вкраплинами; а в руке его был страшный, желто-оранжевый жезл; этот жезл поднимал он над жертвою...
       - А!
       Оставалось - одно; оставалось - одно.
      
     

    * * *
      
       Есть возможность понять этот морок: пары алкогольные!
       - Водки еще!
       Дали водки: стаканы и дзаны; показывали руками на "доктора Дро"; раздавалось - оттуда, отсюда - отчетливо:
       - Во-ка!...
       - Смотри-ка - какой!
       - Рожу выпятил!
       - Дока.
       - Оттяпает.
       - Форточник, - что ли?
       - Бери, брат, повыше: фальшивомонетчик!
       Он - встал, расплатился; и с алкоголическим видом покинул харчевню; пошел вислоногим верзилой: одежда - с чужого плеча:
       - Поскорее бы в Мюнхен!
       Бежал переулком; в окошке увидел глазетовый гробик; и - вздрогнул: мальчонок! Бежал переулком; за ним - бежал шпик; просмотрел все глаза: потерял.
      
      
     

    5
      
       Собирался кружок.
       Переулкин вошел, весь саврасый, кося светлым глазом; он лапу свою протянул - не ладонь; была теплая.
       - Будете слышать о нем! - зашептала Лизаше Харигова.
       Деятель громкий Китая и Афганистана, - его ль вы не знаете? Слово его в наши дни превратилося - в лозунг народам востока; с ним Ленин считался; тогда же, - он прятался: по огородам; капусту сажал; загудел с Котлубаниным; слышалось:
       - Сад... Садоводство... Сады!
       Прибежал меньшевик Клевезаль (с мягкой гривой каш-тановой); с ним - Гуталин; приходили: Сергей Свистолазов, Ипат Твердисвечкин, Планопов, Мартынко, Мамзеева, Лейма, Ураев, Прозыкина и Сатисфатов.
       Лизаша сидела такой деревяшкой проструганной: не выносила еще она дня; становилась зеленой и хмурой; ее - не заметили просто; и спорили о подоходном налоге: все - цифры да термины вместо понятливых слов; Гуталин - говорил; Клевезаль - возражал.
       Двери настежь разинулись; и - светло-серенький, быстро взглянувши на часики, быстро какой-то вошел: и глазок - светлячок - на Лизашу защурился, затрепетав с подмиганцами; вспомнила: виделись, но - при других обстоятельствах: в день незабвенный: в "Эстетике" виделись!
       Кто-то воскликнул:
       - С часов ваших, Киерко, солнце сверять было можно бы!
       Киерко? Вот он какой!
       Он поежился левым плечом, глаз пустил в вертолет, заложив свои пальцы за вырез жилета, края пиджака оттопырив; внимательным глазиком быстро порхал вкруг Лизаши: э, - как раздурнилась, просунулась: кожа да косточки, - странное зрелище: юная девушка горбилась, точно старушка: лицо собралось в кулачок.
       Тут к нему подошли - сообщить: Псевдоподиев в ночь арестован: и Клоповиченко сидит.
       - Эка, - ну-те-ка, - быстрый закид головы выражал непреклонную волю:
       - Чудно создан свет!
       И превесело дернулся, трубочкой выстукав:
       - Все вот - с "авось" да с "небось": доавоськались.
       Набок просел у окошка задорною лысинкой; кстати: при самых ужасных известиях трубочкой стукал о стол он с улыбкою:
       - Ну-те же - что: пустячок!
       А потом "пустячок" он продумывал - днями продумывал, вытянувшись на диване и похая трубочкой; вновь выходил, взяв решенье, которое и доводил до действия: Пэс, Твердисвечкин, Сергей Свистолазов, товарищ Харитова, Грокина.
       Киерко ей показался живцом: стало как-то уютно: чуть - жутко; чуть - сиверко: Киерко - сиверко: "эс", "эр"; да-да: с-е-с-е-сер. Он щипал бороденку, - такой узкоглазый, совсем светло-серенький - в вырезе светлом оконном, откуда порою бросал только реплики:
       - Э, - дешевень!...
       - Ну-те, - смерти бояться, - на свете не жить.
       - Иностранными - ну-те - словами не жарьте. Бросал поговорочки, дзекая, как белорус: мелочишки, штрихишки в наляпанной быстро картине являли прогноз: непреложный; казалося, что суетун - глубоконек. Сидела задумой внимательной.
       Киерко!
      
      
     

    6
      
       Все расходились.
       Он, выхватив свой чубучок, очень резко приблизился, точно боялся с Лизашею встретиться: точно за то, что она протерпела - реванш его ждал от нее; посмотрели они друг на друга: бровь в бровь; и - глаз в глаз; она - встретила тихо, с большим любопытством.
       - Товарищ Харитова мне говорила о вас; ну-те, - книжечки я передал.
       Зауютил дымочком и фразой висячей: смешно, жутковато; и - "киерко".
       - Ну-те, - читали?
       Она отвечала лишь вздергом плеча: распустив свою юбку, из глаз сделав жмурики, села пред ним на диванчике, - ножки калачиком.
       - Надо б! Устроил дымарь.
       Эвихкайтен вошла; и, задергав плечом, вынул трубочку:
       - Вы уж простите меня: старый дымник!...
       Лизаша подумала:
       - Он же - не стар.
       И вторично подумала:
       - Что ж это я, - о нем думаю.
       Вдруг потянулась к нему папироской своей:
       - Закурю уж и я.
       Тут невольно заметились Киерке: синие жилочки вспухли на ручках; закрыв свои глазки, пустила дымок: лед был сломан.
       Мадам Эвихкайтен, подмазав губу, подсурмив свои брови, - ушла; и Лизаша глядела на небо в окошке: там, где - голубое, все - синее, темное: глуботина, глубина, бездна, пропасть; да, небо - расколото: "богушкою" называла она задушителя жизни.
       Дымок облетающий стлался волокнами.
       - Ну-те, - верьте: то все - забытное!
       И вертко прошелся он, похнувши трубочкой; но - забелела в ответ:
       - Нет, оставьте: не напоминайте!
       Глаза ее, мутные вытараски, разбежались в фигуры обой светло-синих.
       - Вы славная все же девчурка! Она на него просияла так жалобно.
       - Ну-те, - отец ваш гадыш; вы в "Эстетике" были в сердцах у меня: ну и - что ж? Сами поняли!
       Вытянув шею, стрельнула дымочком.
       - Вас строй буржуазный зашиб!
       Дернул лысинкой - вкривь:
       - Мне Анкашин Иван говорил.
       - Кто?
       - Анкашин, который у вас чистил трубы.
       Припомнила свой разговор прошлой осенью - с водопроводчиком о царстве в "там" ("сицилисточка, милая барышня, вы"): стала быстро вертеть папироской, любуясь спиралькою огненной; он, заложив свои пальцы за вырез жилета, о вырез жилета бил пальцем.
       - Анкашин в контакте с Дергушиным был это время; ну - вот.
       Дернул лысинкою - вкривь: моложаво и лихо.
       - Я - все о вас знаю.
       И вдруг безотчетным душистым лучом - через все - ответила улыбкою Киерко.
       - Благодарю!
       - Ну-те, - вас сведу к нашим: все - бойкий народ!
       И под веко зрачок укатнул: поглядел на нее лишь белком; точно глазом, ушедшим в сознанье, ее уносил он в сознанье; мерцала глазами в открытые бельма; моргнул ей: глазенок, глазок, глаз, глазище!
       И снова - глазенок.
       - Ну - так: мне - пора.
       Цепенела за думой, - с открывшимся ротиком.
      
     

    * * *
      
       Узкобородый, весь серенький, верхоширокую шляпу надел, завертев двумя пальцами тросточку; дверь за собой захлопнул: бабац!
       День - не день: варовик; мимоходы: многонько людей; и зрачок как сверчок, заскакал под подтянутым сереньким небом; бежал переулками; пьяница, мимо идущий, стыдя-ся, - снял шляпу.
       - Ведь вот, Николай Николаевич, - в виде каком! Его - хлоп по плечу:
       - Ты - свищи, брат, пока тебе свищется; а перестанешь свистунить, - вали: дам книжонку.
       И - мимо!
       С собрания шел на собрание; был человечек он свальный; где свала людская - там он; или - где-нибудь рядом: сверчит, свиристит и цурюкает, пыхая трубочкой, и - добивается правды.
       Морели прохожие; как-то не верилось: осенью этой опять гимназист подремнится, упряжится, взвесит свой ранец и с ранцем по улице пустится; синей фуражкой студент запестрится; провинция бросится валом хорошеньких барышень: курсы - Алферова, высшие, педагогические; в своем доме на Малой Поляне купчиха Арбузова снова утонет в перине.
       И - нет!
       Будет - плакать по сыне, который в мазурском болоте - погибнет; все барышни корпии защиплют; студент - зашагает с ружьем.
      
      
     

    7
      
       Восхищалась Лизаша - Маратом; всех ближе ей стал Робеспьер: укрепилось стремление: мстить; возродилась для мести; достаточный выпрыг из старого мира уже испытала она, чтобы ясно сознать: этот мир пора - рушить; скорее же схватить красный флаг:
       - Да потише же, - будет ужо: погодите вы, - ну-те ж; попыхаем мы над Москвою не трубочным дымом, а пушечным дымом...
       - Когда это будет, - когда?
       Про себя же решила: убьет генерала: потом - взяла выше: царя!
       Эти мысли поведала Киерке:
       - Ну-те же вы, - анархизм-то оставьте: нужны планомерные действия масс.
       Он вкатнул-таки мысли в нее, в ее мысли вмесился; Лизаша - поверила: дерзкое слово; на вещи имел светлый взгляд.
       Перевез ее к Грокиной: ей не хотелось зависеть от базы с галданом и с "нервом", толстейшим, которым стегала прислугу:
       - У Грокиной будет вам проще; и все же - на воздухе! Грокина летом в пристроечке дачного дома жила; самый
       дом, пустовавший, был каменный, кремовый, с черной железною крышей, с желтком лакфиолей на клумбах, с песочною усыпью передтеррасной дорожки, где бегала пеночка, малая пташечка; первое, что поразило: по проясню мчится стрелой прямолетная птица в вольготные воздухи.
       Все-таки, - как хорошо!
       Тут по лобику журкнул прощелком светящийся в воздухе жук.
       В желтый, медистый вечер под запахом липовым все-то звенело кусающим зудом: драла, драла руки; и - ножки: драла-драла - в кровь!
      
     

    * * *
      
       Молчаливая Грокина, ум дидактический, Киерко, видом своим игнорировал ее горе; и не докучали ей вздохами, делая вид, что разъезд ее чувств - дело плевое:
       - Глубокомыслие нервов есть кожная, ну-те, - поверхность: вы - мыслите, вольте; а мистику - бросьте.
       Сломал ей двуветку: и - подал; звенело из воздуха; "шлеп" - комар: "шлеп"!
       Разонравилась мистика: вот уж казалась себе "глубеникою" в доме Мандро; он - увидел во всем лишь "клубнику"; а Киерко ясно открыл ей глаза; незаметно диктовщиком сложных процессов сознания, в ней протекавших, он стал; можно было подумать, что - женоугодник; когда появлялся, как будто светины устраивал; мутный, болезненный взгляд прояснялся ее.
       Раз зашел Переулкин; повел их гулять; и земля под ногой залужела; и пахло какою-то терпкою горечью (голыми ножками - как хорошо пробежать). Переулкин присел под ракитный ивняк бережков, над студеною и живортутной водицею (день ее ртутил).
       - Здесь с неводом, что ли, пройтись бы, да - рыбу сакнуть!
       Как увидит где струечку, лужицу, - сядет на корточки, руки под боки: и - думает: есть ли здесь окуни, есть ли плотва; поглядишь; и - зарыл червячков; с ним Лизаша ходила на прудик: сидела над удочкой: "шлеп" - комар: "шлеп"!
      
     

    * * *
      
       Николай Николаевич Киерко раз увел в поле: про экономический фактор развития ей проповедовать:
       - Массы...
       - Карл Маркс говорит!...
       Из лазоревых далей навстречу им золотохохлый бежал жеребенок.
       - Смотрите-ка, - остановила.
       И - видели; вот на лазоревом - состренный черч изрыжевшего резко трижердья; меж двух безызлистных жердинок - серебряный изблеск живой паутиночки; выше - два листика: передрожали как в воздухе:
       - Как хорошо! Говорили.
       Ясней открывалась картина ее проживания в доме Мандро: этот "дом" и есть класс, придавивший, измучивший - в ней человека; "русалочка" - классовый выродок; выбеги к солнцу из дома Мандро оказались стремленьем к внеклассовой жизни; и - знала теперь: через все - человечество катится к солнцу.
       - Конечно же, ну-те, - то есть социализм... Кампанеллу-то все же оставьте: и птичьего там молока не ищите.
       И Киеркин малый глазенок стал - глаз: стал - глазище (всего лишь на миг): и - присел: в переплеске ресниц; и заря загоралася; перелиловилась пашня; на ней бурячок-мужичок в разодранной сермяге, надевши зипун, зубрил плугом лиловые земли; виднелась вдали редкосевная рожь, синевей васильков.
       И уж перепелилось над нивами.
      
     

    * * *
      
       Киерко бережно стаскивал с переживаний Лизашиных мистику, точно змеиную шкурку (облекшую в ней социальный каркас); и в Лизаше проснулся - жизненыш; она - продернела, прокрепла лицом; что лицом подурнела, то - вздор; вся красивость-то - кожа (красивость мадам Эвикайтен - не кожа, а кожная примазь): природа входила в нее; только вот - дурнота одолела: и - жаловалась:
       - Надо, знаете, к доктору!
       Были у доктора - с Грокиной: доктор сказал, что - беременна.
       - Что же, - пусть так!
      
     

    * * *
      
       Вечерами сидела она под окошками; тучами - полнилось: молнилось; вспыхивал - сумерок; в окнах бушуяли бросени листьев и заблесты лунного света; и веяло в сад - васильковною нивою.
      
      
     

    8
      
       - Как быть с открытием?
       Ошеломленье напало.
       Профессор вздыбал свои космы; бумаги его - под угрозой: открытие ищут "они". Кто? Мандро - "их" агент. Развернувши однажды газету, - прочел он в газете: Мандро, оказавшись германским шпионом, - исчез; стало быть: миновала угроза: но только на время; коль узнана сила открытия, в будущем - что его ждет?
       Очернели ему его дни: нездоровилось, беременело все, нюнилось, нудилось.
       - Как быть с открытием? Так восклицалось и в ночи, и в дни. Показалось ему, что в законе законов он встал вне закона: до сроку: уж ищут его, внезаконного; не защищает его государство; и хаос, как фактор развития, - действует. Чорт знает что!
       Меч войны подымался; мелькнуло, как мимо уже: ультиматум, предъявленный Австрией, гром нараставших событий, обмен телеграмм императоров; меч - нависал; не об этом мече думал он.
       И вздурел от жары, тосковал, нелюдился, бессмыслил, с задоришком все приставал к муравьям, им таскал дохлых мушек, жучишек; а то с головою, зашлепнутой в спину, бесцельничал глазом по далям; ерошился в аллеях. Ерошился в полях.
       Жара жахала страхом: деревья стояли, покрытые дым кою; воздух стал - дымкой: сплошная двусмысленность, липовый лист замусолился; червоточивый лист падал в лесной сухоман; мир золел, шепелея, томлением смертным. Профессор топорщился в поле и нюхтил: - Припахивает! Дело ясное!
       Гарью несло: где-то торф загорелся; пылали леса. Косоплечил; и шел: косоглядом.
       Он думал: быть может, летние мира в пространстве - сплошная отрава: влетела вселенная в облако пыли космической, чорт подери, представляющий яд: и гвоздила упорная мысль, что недаром в кометном хвосте, чрез который прошли мы, открыли циан: он теперь, прососавшись из верхних слоев атмосферы, нас травит; и каждый наш вздох есть отрава, влекущая перерождение мозга и сдвиги сознания; неизгладимая выбоина: будто ходишь с дырой в голове.
       Ненароком хватался за темя: есть темя!
       А кажется - нет.
       И, вздурев от жары, он бездельничал взглядом: кого-то выискивая.
       Это смутнение воздуха мысли его угнетало; на мысли -какая-то дымка; она, уплотняясь, давала в феномене зрения выплотень свой, точно контур; вполне несомненно, что контур, ходивший за ним, тоже выплотень этот, кометой рожденный: в отравленном мозге.
       Дрогливо оглядывался.
       Кто-то в тусклом мерцанье зарниц рисовался опять на дороге: гиеною, неменем крался из поля - к стогам; и профессор бежал на него; но он в сторону свиливал; и приседал: ненавистничать взглядом за сено.
       Профессор кидался за сено, а "он" - исчезал.
       Всюду в мути лесного пожара открылися глазы; в кустах, между скважин бесчисленных - листьев бесчисленных - всюду глазье, как репье.
       И за ним кто-то стал ненавистничать.
       Кто-то, - быть может, закон тяготенья, к которому так же привыкли, как к карте обеих Америк, забывши, что прежде Америки не было, был материк Атлантиды. К тяготам сознания, сопровождаемым проступью контура в му-тях - привык, появлялся "какой-то" из мути, и - звал: на луну, на дорогу.
       Профессор, подперши рукою очки, выбегал катышем на террасу, - к ракитнику, и, суетливой рукой раздвигая ответвины, видел, - ничто: только лепет ракитника в ночь.
       И луна открывалась из туч, ночь светла, как бел день.
      
      
     

    9
      
       Вот однажды, заправивши лампу, гибел над бумагой, махры дедерюча.
       Был прежде слепцом он; не видел себя - в обстоянье, в котором он жил и работал; и кто-то ему, сделав брение, очи открыл, - на себя самого, на открытие; видел, что в данном обстании жизни оно принесет только гибель:
       - Как все диковато.
       Поправив подтяжку, уставился глазом в окно: перечернь; подшушукнуло там черностволое дерево; чертоваком страннела двусмысленность.
       Кто-то стоял.
       Стало ясно ему, что с открытием надо покончить; и он - уничтожит его; тут себя он почувствовал преданным смерти: возьмите, судите! Пусть сбудется.
       Сон свой припомнил о том, как его заушали и били за истину; и зашептался:
       - Пусть сбудется!
       Тяжко вздыхая, решил он немедленно ехать в Москву, чтобы там, рассмотревши бумаги, предать их сожженью: следы уничтожить; в бумагах московских - весь ход вычислений (итог вычислений, открытие собственно, было зашито в жилете; его он решил уничтожить с бумагами вместе).
       И тут, впавши в скорбь, всю ночь охал.
      
     

    * * *
      
       Надюше с утра заявил:
       - Я - в Москву.
       - Что вы, папочка!...
       - Да-с, у кассира Недешева - жалованье получить, и в управлении дело с Матвеем Матвеевичем: с Кезельманом...
       Сидел перед ней за обедом, себя вопрошая, себе отвечая, нос бросив с прискорбием:
       - Если бы царство науки настало, служители наши за нас подвизались бы!
       - Что вы? Какие служители! Думала, что - педаля.
       - Но оно - не от мира.
       - Вы, папочка милый, царите в науке.
       Ее оборвал:
       - Это - ты говоришь... Дело ясное: не нахожу на себе никакой я вины.
       - Кто же вас обвиняет? И - в чем?
       Он же с горечью встал от стола, строя сутормы.
       С кряхтом облекся в крылатку; перчатки натягивал, стал чернолапым; взял - зонт, котелок свой проломленный; через плечо, точно крест, он надел саквояж и большой, и пустой (в нем катался один карандашик); он стал на террасе; стащив с головы котелок, посмотрел на него; вновь надел, - горько тронулся: в сопровождении Наденьки.
       Шел уничтожить бумаги, смертельно скорбя; у калитки почувствовал, что - на черте роковой он колеблется духом, жены при нем не было; не было сына.
       Они его бросили.
       А ученик, им любимый, Бермечко, отсутствовал, посланный в Лейпциг: учиться.
       Бежала дорога на станцию - в желтень и в муть; был исчерчен тончайшей игрой черкушков, как из туши.
       Сказал, обращаясь к себе он:
       - Жестокое время наступит, когда убивающий будет кричать, что он истине служит; припомни: я - сказывал
       И посмотрел на часы:
       - Ну-с - пора, в корне взять.
       И, взглянув на Надюшу, вздохнул, - чернобрюхий такой, чернокрылый; в пустом саквояже катался, гремя, карандаш; саквояж был огромен (подпрыгивал на животе показалось лицо - великаньим; его провожали глаза; вдруг стало ей жутко за папочку: пес не куснул бы, трамвай не наехал бы.
       Он выяснялся из мути, едва прорыжев бородою: окрасился только что.
       Жоги носилися в небе; дичели окрестности выжарью злаков медяных; из далей мутнело сжелтенье: Москва семи-холмною там растаращей сидела на корточках, точно паук семиногий, готовый подпрыгнуть под облако.
       Блякали в пыль колокольца.
      
     

    * * *
      
       Он с вымашкой шел.
       На дороге приметил рыдающего черноглазого мальчика,
       - Что с тобой, в корне взять? Мальчик рыдал безутешно:
       - Боюсь я его!
       - Ты скажи, брат, кого?
       Мальчик пырснул с дороги, да - в поле: там, сгаркнув-ши, сгинул.
       Дичели окрестности.
       Из вымутнявшейся желченн, - серо-зеленое образование виделось: в крапинах черных; неслось из тумана в туман и едва выяснялися ноги: оно - приближалось.
      
      
     

    10
      
       Оно очертилось.
       Стоял силуэт, головою уткнувшийся в пледик, проост-ренный носом из складок; рукой отогнул поля шляпы, закрывшей седины, он, молня под шляпой, зашлепнувшей плечи, очковыми черными стеклами, - в серо-зеленой, про-крапленной черными точками паре, расцвеченной желчью заплат (точно шкура проблеклого змея); профессор приблизился: старец.
       Он ежился дергко.
       Сломались морщины подсосанной очень щеки; точно ржавленый нож прикоснулся к точильному камню:
       - Осмелюсь спросить.
       - ?
       - Эта тропка - на станцию Хмарь?
       - Дело ясное. Старчище - странный!
       Такой долгорылый; картинно откланялся шляпою, напоминающей зонтик; а зелено-серый и клетчатый плед обитал над рукою: густой бахромою.
       Укутавшися в плед и дубину зажавши в руке, стал он рядом прихрамывать.
       Падалищная ворона - кричала; зияли белявые земли из исцветов трав: краснозлаки и бронзы, и меди: метлицы, стрючочки, овесец, коробочки; пень суковатый - кривулина, хмарное все - быть дождю!
       Старец с робким искательным видом хотел что-то выразить:
       - Парит...
       Профессор на старца таращился:
       - Да...
       Не то - старчище, ветхий деньми, не то - вешалка с ветошью; губы под носом упали, как в яму безусый! Престранен был торч бороды, вдвое больше козлиной и белой; такие же белые, гладко лежащие кудри покрыли плечо из под шляпы: прилипли к щеке.
       Его голос не слушался:
       - Видите сами, - раздевом хожу. И он вздернул разорванный локоть:
       - Меня перемочит.
       Сказал это с юмором; жоскли в очках его злость и суровость:
       Деревья шли - впрорядь; вон там - глинокапня; вон там - глиновальня: заводец гончарный; и пылом повеяло:
       - Вара какая!...
       Сухим, серо-синим туманом подернулись сосенки. Старец сказал:
       - Я - шатун.
       И глазами просил пощадить:
       - Подработка ищу я.
       Профессор оглядывал спутника: великорослый и великоногий!
       "Тарах-тарахтах" - жеганул по кустам бекасинником кто-то.
       И - станция.
      
      
     

    11
      
       Двадцать минут еще; с края платформы забился крылом своим черным в поля, вздувши пузик, прижал чернолапой рукою свой зонт. И за ним столбенел на платформе замотанный пледом старик, в воздух выставив, все бы сказали, не бороду - просто какой-то скелет бороды - длинногривый, такой долгорукий:
       - Гроза собирается!
       - Что ж?
       Тут старик рассмеялся и стал черноротым.
       - А то, - кропотались беспомощно пальцы, - что мне ночевать-то - и негде.
       - Как негде?
       - Так, негде, - и вгладился взором. - Уехали с дачи... Сказали, что - в Питер, - путляво обивался, - вернутся в Москву только завтра; а я к ним поехал в расчете застать... Куда ж денусь? Пять дней я в дороге.
       - Ну?
       - Да, повторяю, - промокну, - поежился он, точно был под дождем уже, - деться-то - некуда.
       И разбежался глазами под черным стеклом:
       - А гостиница? Странный вопрос!
       - Посмотрите на этот билет, - показал из-под пледа билет, - за него заплатил я последние тридцать копеек, а вы говорите!
       В глазах у профессора - недоумение и потерянье стояли:
       - Знакомые есть же у вас?
       - Кроме тех, о которых сказал, - никаких.
       - Как же, батюшка, вы, - удивился профессор, оглядывая с головы и до ног, - где же ваша дорожная сумочка?
       - Нет такой - нет.
       - А багаж?
       - Эк сказали, - "багаж"; нет такого!
       - Как так?
       - А вот так вот, - изволите видеть: плед, палка!...
       Профессор, сорвав котелок, посмотрел на него, вновь надел, ничего не прибавил, пошел по платформе; его карандашик катался в пустом саквояже, повешенном через плечо: чемодан (сбился сбоку и лег на живот). Он, однако, рукою ого охватил; и оглядывал желтые дали, как будто желая вполне отмахнуться от слышанного:
       - В корне взять, - диковатый денек!
       В атмосфере - жарня, желчина; убегало туда полотно - в ряды ив; вдруг - оттуда гуднуло: "тохтоханье" слышалось, близилось; и - прострельнула струя дымовая из ив; вот и выпыхнул ясно стреляющий центрик (огонь зажгли рано); и - черненький поезд прямою змеей, не смыкающей кольца, - глиссадой понесся; раздался размером и грохотом, явно распавшись на кубы вагонов; вот кто-то невидимый пред налетающим пыхом и пылами рельсов дзанкнул; и - рельсой сигнул; и за кем-то невидимым безостановочно перемелькали вагоны; упал на платформу почтовый пакет; и последний вагон подтарахнул особенно; можно сказать, - тенорком, припустившись за рядом вагонов, сжимавшихся быстро - размерами, грохотом; все собралось в убегающий черный квадрат, на котором ярчели (и сверху, и снизу) два красных фонарика (вечер еще начинался). Профессор подумал, что кто-то, мотаясь железными стержнями, выпохнул бешено из-за зловещего центра кровавого пекла; работал там кто-то - из центра; и - вспомнилось, как говорили, когда он был юношей: души безбожников входят в машинное пекло по смерти - работать: в доменных печах, в паровозах.
       - Ну - да-с: суеверие!
       Но суеверие это - понравилось; ад, так сказать, - оказался в фантазии этой культурой труда, чорт дери; он любил всякий труд; согласился бы он, если б кто-нибудь мог доказать бытие после смерти, пойти прямо в пекло; и силою жаркого пара, вращаясь в котле, - с убежденьем и рвеньем отмучиться в небом положенный срок за тасканием поезда - ну, там, Казанской дороги; так думая, мерно шагал по платформе; шагавший за ним по платформе старик выколачивал дроби губами под пледом.
       Народ собирался; потели и злели - в желтине, в пылине; у всех были лица, как лица из желтого воску, готовые тут же растаять, отечь; кто-то в ветер чертакал отчетливо громко.
       - Да, - быть урагану, а - туча-то, туча какая там. Голову кверху профессор поднял, нос додравши до черных очков.
       - А вы кто такой будете?
       - Я?
       - Ну, да!
       - Бывший помещик.
       Лоб сжался крутою морщинкой:
       - Имение было под Пензой: семьсот десятин.
       - Где ж оно?
       - Э, - рассказывать длинно...
       Тут сделал он вид, что ему остается: посыпав главу, - пасть: испрашиться:
       - Грех... Все - размотано!...
       - Как же вы, батенька?
       - Люди, мыслите, там всякие фразы про наш он, покой; а кончается - обыкновенно: ферт, херт; так и я: в офицерах служил; а теперь...
       И подумалось:
       - Все это он намекает на что-то. В толк взять - не поймешь.
       Старец вгладился взором нырливым:
       - У вас - нет работишки?
       - Нет!
       - Я пошел бы в рабы за работу...
       - Ну, что с вами сделаешь?
       - Было бы сухо, - проспал и на сквере я...
       Тут шевельнулось: старик - бывший барин; профессор, добрея лицом, стал похлопывать пузик рукою; и видно, - с манерой, с достоинством; вот положение!
       - Слушайте!...
       Снова прищурился: нет же, - не жулик, внушает доверие; как-то само собой с губ сорвалось:
       - Я... бы мог предложить вам ночлег на сегодня!
       А как же разборка бумаг, для которой он ехал в Москву? И прислуга - в деревне; но - поздно.
       - Так пустите?
       Быстрым емком зажал руку: силач этот старец!
       - Так пустите?
       Блеском очки пристрелились искательно. Эдакий жалкий: ведь - как отказать ему?
       - Батюшка мой. Ну-с: мы с вами ночуем сегодня! Ворчал про себя:
       - Пригласил - делать нечего.
       Ткнулся глазками: лоб - крепкий; очки - непреклонные; что-то надменное, даже жестокое в нем; а стоит - с нарочито приниженным видом; и точно для вида трясется: подметное что-то.
       А старец, плеснувшийся пледом, как крыльями, - вороном белым казался; вот голову - вытянет; рот - разорвет, каркнув громко: в окрестности!
      
     

    * * *
      
       Поезд поднесся.
       И бросились - вподперепод; кто - узлом; кто - корзиной: на поезд; рукой чернопалой исчеркнув, точно росчерк под подписью вычертив, - бросился с прочими; старец - подсаживал и раболепство высказывал; вганиванье в трети класс утомило; друг к другу в проходе прижало; они шпыхтели друг с другом; казалось, что также когда-то уже пропыхтели; - и будут пыхтеть.
      
      
     

    12
      
       Протолкалися в прометь вагона; стояла - жарынь; клубы пыли; означилось много мешков желтобрюхих; все - полнилось; все - барабанило; все - проседало в пылях; на узлах и на шапках - проседина белая, точно мука; из нее выжелтялися лица; оконный протер запылялся мгновенно; рванулось с тарахтом; рванулись все спины; и старец, рванувшись, сжал руку емком - очень больно:
       - Простите, - развинченный я.
       Они сели кой-как; и друг с другом потискались:
       - Блохи!
       Профессор вдруг стал почесулей; но - думалось:
       - Что это он представляется?
       Шло языков развязанье; и - затарахтели; пошли колоколить; всем в уши забило настойчивым трахтом; профессор сидел потеряем таким; было вовсе не весело:
       - Как это вы?
       - Доплясался до эдакой жизни? - с пощелком ответил. - Так: просто!
       Профессор подумал:
       - Раскаянья нет!
       Старец, будто поняв его мысль, сделал вид, что он съежился; заговорил с неприятным таким поджевком:
       - Нас грехи, - задел локтем, - доводят до бездны; за мною водился, - и локтем, - грешок: я был пьяница, видите.
       - Странное видите, - думал профессор; задевы локтями опять-таки - да: беспокоили:
       - Эдакий, право, зазнаишко!
       - Все ж нет греха хуже бедности. - Кто-то из сумрака вытянул зелено-сизый свой нос.
       С каждой станции - ввалка людей, искаженных и жаром, и пылью.
       - А чем же вы, батенька мой, занимались - потом: род занятий, ремесл?
       - Ремесло, говорите вы, - э, да пропойное.
       - Все-таки, - думалось, - бессодержательный старец какой!
       Разболтался, а в мыслях - разбродица. Что-то в манерах его жадноватое было:
       - Да, - каждый из нас есть живой пример суетности: так и я: офицерская, знаете, жизнь; ну, - пошли пустяки, забобоны: бомбошки, безе (и там - далее), - что! Забубен-щина! - губы поджались с грязцой очевидною, - дамочки, девочки!
       "Это же, чорт побери, дерзословие", - думал профессор.
       - Коньяк - забытущее зелье, манером таким из полка-то и - "фить"! Пробулдыжничал жизнь, - извините; примите таким, каков есмь; Мардонейский, помещик, на старости лет - стал Морданом, как видите! Тут же прибавил:
       - По этому поводу должен сказать: еще очень недавно меня называли: дедюся, деденочек иль - дедуган; а по пьянству нажил себе морду - вот эту вот, - он показал: - стал - Мордан: дед Мордан! Грехотворник! Что? А?
       С грязноватым лицом, исходящим жестокою силою блеска двух черных, суровых очков, хохотал он искуественным смехом, с искусственной удалью пальцем прищелкив-ал, напоминал К. С. Станиславского, великолепно сыгравшего б роль забулдыги.
       И прели, и жались друг к другу; за окнами ветер желтил горизонтами: порохи, прахи и порхи. Сквозь рамы оконные дуло просейкой пылей.
       - Я, простите меня - дымокур: вы - позволите?
       - Сделайте милость! И думал:
       - Да, в каждом движении пальца грешок выпирает. Заметил на пальце финифтевый перстень.
       - Спасибо!
       Мордан же поднес к папироске ладонь; и очки в густом облаке дыма просели; из облака дыма - явились вторично.
       - Бывало, - "ура, дед Мордан", да - "ура, дед Мордан". Так и вы называйте, пожалуйста, - так же: "Ура, дед Мордан!"
       Ногу в серо-зеленой штанине закинул на ногу; за ногу схватился костлявыми пальцами; и закачался, трясясь бородой над коленями, загиркотал:
       - Кхи-кха-кхо!
       Закривился беззубый не рот, а какая-то черная пасть: точно ножик пошаркивал жестко о камень точильный; и сыпались отблесков искры из черных, стеклянных кругов.
       Из угла раздалось, очевидно, по адресу деда Моргана:
       - Он, братец ты мой, по брадам - Авраам; а по слову-то - хам!
       Тут Мордан спохватился:
       - Смемелил излишне!...
       Профессор подумывал: под благовидным предлогом откажется он принимать двороброда какого-то в свой дом.
       За окнами - пустошь, разглушье; потом пошли дачи - коричневые и коричнево-желтые; шли палисадники с реденькой зеленью: вот - остановка; и - новая вдавка в вагоны прожелклых людей; кто - с корзиной; кто - с серым кулем; борода светло-сивая тыкалась в окна:
       - Здесь занято, дяденька!
       С ней черноглазенький мальчик косился и злобно, и хмуро из окон.
       Поехали; над перевальчатой местностью шел переклик расстояний; свихрялися дали пылищами; в этих пылищах вставали фабричные трубы; хотелося: сгаснуть, исчезнуть, не быть; придремнулось; казалося, - не придремнулось, а жизнь придремнулась; и тотчас же клюнулось носом; очнулся: Мордан сидел рядом - такой прохудалый, изъеденный тенью; он быстро взглянул, сделав вид, что проснулся:
       - Простите, - в дороге-то я ведь пять суток!
       И тихо добавил, оглядываясь, чтоб его не подслушали:
       - Вы, Христа ради, простите и... и... не гоните.
       - Ну, - как отказать!
       Дед Мордан, проседая из тени, как вешалка с ветошью, виделся лишь бахромою зеленой, свисающей с пледа, которую затеребили изысканно тонкие пальцы, метаясь под нею; грязнело в окне: просерело; Москва, растараща, на них ла-плывала: вагонами, трубами, целым кварталом: Рогожской заставой; уже забеспутили улицы; лупленный абрис сквоз-ной колокольни (барокко) - прошел; он услышал над ухом взволнованный шопот:
       - Бездомному, - вы... вы... - дадите приют?
       Этот взгляд не казался уже таким дурьим: хваталися руки, дрожа, друг за друга, терзая друг друга, хрустящими пальцами: стало - невесело; толк: и - Москва. Картузы и кули поднялись; выпирались; чертиха какая-то, видно, тор -говка, уже колотила бетоном кого-то в загривок:
       - Да, ну, - не задерживай: чорт!
       На платформе - разбеглый народ; розваль ящиков и чемоданов, бега, перебранка:
       - Ей!
       Номер двадцатый влепился в глаза, белый фартук, носильщик; и вдруг - разреженье толпы: чемоданы проехали.
      
      
     

    13
      
       В лоб, как прошел на подъезд - шибануло: простерлось руками; оскалилось желтыми лицами, точно имбирь, из плеснувшего желтыми массами города: дьяволы, ставши толпой под подъезд в черных лаковых шапках, в изношенных, в вытертых, синих халатах, споясанных вытертыми поясами кровавого цвета, пролаяв, распахивались и запахивались возбужденно полами, хватая профессора.
       Рвали; и - тыкались под нос блестящими бляхами:
       - Да отпустите его!
       Дед Мордан отбивал.
      
     

    * * *
      
       - Не его, но Варр...
       - Варвар...
       - Распни!
       Так слагалось из криков.
      
     

    * * *
      
       Кричали же:
       - Вали!...
       - Далеко!...
       - На Варварку!...
       - Раз... два!...
       - Пни его!... Покрывало все:
       - Барин, - со мной!...
       - Со мной!
       - Барин!...
       - Бар... бар...
       - Варварка... Извозчики!
      
     

    * * *
      
       Пыль завивалась на площади странно безглавыми и змееногими стаями: пырскать в глаза; и едва проступали фасады, забредивши черными окнами над брехачевкой пролеток; не город - жегучк: жегло, где тягчели, жарели, от жара дурели дома; и дурели в них люди, черничником злым вырываясь на улицу.
       Загромоздило телегами, бочками.
       Желчь пескоцветного вечера перегорела и карилась; странно рыжавая туча оттенками бронзы подвесилась низко.
       Профессор с подъезда, весь черный, чихал, в пыль взвеваясь, как ворон, крылами крылатки, - в проломленном, косо надетом, срыжевшем своем котелке, вздувши губы и ими почмокав; Мордан нагибался над ним, выделяясь - огромною зонтичной шляпой, зашлепнувшей плечи, которую мял он рукой, за нее ухватившись (чтоб ветер не сдергивал и пыль), ярко-белыми локонами, бородою, с плеча бахромою космящимся пледом.
       Казалось: стоит на коленях гигант; под вторым этажом, коли встанет, очутится: шляпою!
       Да, - голова на ногах: головак балаганный!
       Так папье-машовую голову на человека наденут да в эдаком виде и выведут, чтобы народу показывать.
       Может, "Мордан" - голова приставная.
      
     

    * * *
      
       Профессор с пошаткой бежал, волоча за собою Мордана, которого ноги в измятых штанинах зеленого цвета казалися ломкими; в беге Мордан забегал и заглядывал прямо в глаза; спотыкаясь о тумбы, чрез них пересигивал он не по-дедински; люди вдали проступали из пыли: сложением пыли; весь город стоял пылевой.
       Надо всем нависала безгласая, страшная туча.
       Засели в пролетку, подпрыгивать стали; подпрыгивал рядом Мордан; он приделался к боку, как прочно притертая пробка, - проблекнувший зеленью, чернью искрапан - на желтом на всем - почерствелый, пожесклый, поддельный весь (кудри - приклеены, а борода - приставная), с огромной, оранжевой палкой, которую крепко прижал он.
       В разгласье с собою профессор тащил за собою его:
       - Как бы с ним развязаться?
       Так глаз разбеганье не нравилось.
       Ветер пустился вдогонку забоями пыли, врываяся в гладкую, затхлую улицу, крытую ржой, где с угла выяснялись карнизы над синим забориком лепкой кисельного цвета.
       Душенье, гременье, жарня, гоготня, злопыханье асфальтовой каши; стал саечник потный с лотком; в смеси запахом рыбы, испарины, пудры прошла краснокрылая тальма, которую звали с угла -
       "пойдем в банб!" -
       - под рыже-зеленое небо, где
       крыша уж грохнула в ветер, а тучи пошли вверх тормашками, где растаращился дом дикодырым окном, из которого глянуло серое, мертвое тело на гибнущий город, -
       - Москву!
      
      
     

    14
      
       Подъезжая к углу Табачихинского переулка, заметили: выступил, точно загокал кто хохотом, ржавистый, красно-железистый отблеск; и рыжие бронзы взоржали на небе: в прощепе зари; это - солнце сказало последнее слово свое; с тротуаров затыкались пальцы под небо:
       - Смотрите!
       Над ними валилися замертво там - слой за слоем - стоялые ужасы, чтоб оборваться громами, взахлест косо-хлестить тяжелою градиной величиною с яйцо: будут ужасы! Да, - под кровавым ударом Москва, как ударит мечом красноярая молнья.
       Сворот - в Табачихинский!
       - Тпру!
       - Что такое?
       - Скопленье.
       - Скандал или...
       - Видно, пожарище!
       Бросивши плату, профессор - с извозчика: в толоко тел; и за ним - дед Мордан; взворкотался ребеночек: взлаял большой барабан: -
       - джирбамбан!
      
     

    * * *
      
       Из Китайского дома в Кривой переулок, к квартире Коробкина - шествие; бред попросился быть в быль!
       Кавалькас, Людвиг Августович, - карличишка по прозвищу "Я ша" - в оранжевом, ярком жилете, в картузике, в белых манжетках, торчащих из черненькой новенькой пары, - торжественно шел впереди, вздернув шест, как хоругвь, с ярко-желтым плакатом; на нем - ярко-черные буквищи: вскрикой: "Спасая, - спасайтеся!"
       А перед карлом горбищами зада подкидывал с видом надменным портной Вишняков, поворачивая свою "ижицу с ухами" - вправо и влево; большой барабан нацепивши на шею свою, с явным кряхом тащил барабанище, щеки надув пузырем; свою левую руку с литаврою блещущей вскидывал в воздух он; правой сжимая короткую палку с помпоном, ей бил, что есть мочи, в прожелклую кожу, отчетливо строясь из рыжего фона небес серо-грифельным цветом истасканной пары.
       Он лаял большим барабаном.
       За ним (руки с желтою палкой - в карман!), в мужской куртке, в зеленых штанах и в зеленой полями заломленной шляпе шагала княжна, забасив, точно козлище:
      
       Господи, мя не отверзи!
       В душемучительной мерзи -
       Червь, древоточец могил -
       Прежде я, пакостя, жил!
      
       И за нею, подхватывая тот неистово дикий мотив, выступали: веприхой - старуха и скромного вида чиновник казенной палаты: без шапки, линялый какой-то, со взлизины пот отирающий: можно заметить, - уроды природы.
       За ними валила толпа - с подворотен и с двориков воньких; и кто-то подтягивал визгло, - таким скрипокантиком
      
       Став на прямые дороги,
       Как бы на чортовы роги
       Не напороться бы мне!
       Сердце очищу в огне!
      
       Барабан, дурандан, разломался огромным бамбаном под небо; и все продолжали выскакивать и из открытых окошек высовывать головы.
      
       Сшедши из выспренней выси,
       Господи, мысли возвыси:
       Ясно играющий рай -
       Нам, негодяям, подай!
      
       - Вося!
       - Ах, - матушки!
       - Вося - негодники!
       - Про негодяйства рассказывать будут свои...
       - Что ж полиция смотрит?
       - Молчи!
       - Будут средства показывать: что от чего!
       - Стало, - лекари?
       - Вылечат, - как же: у карлы-то нос, поди, - где? Ась? Не вырос!
       - Дуреха: носы не растут, как грибы!
       - Коли знали бы средства, так выросли б!
      
       В облако суетных пылей
       На животы наши вылей
       Над вертипижиной злой -
       Свет невещественный свой!
      
       - Говоришь, что от носа?
       - Чего еще!
       - От животов они лечат.
       - Княжна-то, - поет про свое, не про ихнее.
       - Значит, - француженка: "жю" да "зиду"!
       И действительно: ритм разбивая и этим фальшивость высказывая, в общий хор совершенно отчетливо врезалось:
      
       Же ремеде си ду, -
       Кере де Жэзю! [33]
      
       [33] - Я вылечил так нежно сердце Жэзю! (фр.)
      
       Не к квартире профессора шли: завернули на двор, что напротив, и расположились как раз перед желтеньким домом; за ними кривился сарайчик ветхий с промшелой, ожелченной мохами крышей, с промшелым забориком, с прелою кучей, где мусоры розовые или серо-синявые, - гнилью цвели; вся трухлявая гнилость кричала из черно-зеленого крапа предметов на желтом на всем, - выпирающей ржаво-оранжевой рыжью.
       Стоял вымыватель помой, рот разиня; из фортки карюзликом ржавеньким выглядел Грибиков; ярко Романыч рыжел своей рожей зырянскою:
      
       Старец во вретище грубом
       Вот уже ставит под дубом
       Светом наполненный крин.
       Дуб - старолетний: Мамврин!
      
       Кавалькас кричал красным жилетом; лицом протухающим явно отсвечивал в празелень; ярко-зеленой штаниной кричала княжна; Вишняков зажелтел, как имбирь; механически как-то профессор со всеми на дворик затиснулся; не Вишнякова узнал, вспомнив все про письмо; захотелось, продравшися через толпу, разузнать поподробней, кто - автор; поэтому он и затиснулся; можно было спросить откровенно: да - старчище, пледом закутавшись, зеленогорбый какой-то, под черною, выгнутой шляпой стоял за спиною его, прижимая дубину к груди.
       Он нашептывал:
       - Коли погоните, буду шататься замокою!
       Вдруг показалось профессору, что Вишняковым он узнан; ему подмигнуло значительно очень портновское око с синяво-сереющей кучи взопрелого мусора:
      
       В этой раскинутой куще
       Нас посетит вездесущий.
      
       Тартаттрарары! Гром: песнь - рухнула; без продолженья; кидалась седая старуха космой: на кого-то:
       - Была проституткою я: а теперь я - спасаюсь!
       Линявый чиновник казенной палаты ветшел рядом с нею.
       Излаялся вдруг барабан:
       - Джам! Взблеснула литавра.
       - Бамбан!
       Задубасила палка с помпоном.
       Тогда Кавалькас исступленно воспятил глаза и воспятил худую, изжелклую руку под меркшее все; его шест колыхался полотнищем желтым; и - черною вскрикою.
       - Я, Кавалькас, Людвиг Августович. Я - был с носом: показывался из-за роста в Берлинском Паноптикуме. Я - был с носом: остался - без носа.
       - Лишил меня носа господь!...
       - Но я - радость нашел.
       - И как сказано: коли десница тебя соблазняет, ее - отсеки...
       - Коли око в соблазн тебя вводит, то - вырви...
       От тучи все серое зазеленилось мертвеющим отсветом в лицах; и в лиц выраженье стоял мертвый страх. Озорник отыскался; выкрикивал:
       - Нос соблазнял, дескать: взял, да и вырвал!
       - Ты ври, да не очень-то!... Женщина - заголосила:
       - Что ж, он проповедует носа лишение? Грибиков - не удержался; и - выщипнул в фортку:
       - Сам вшонок, а как зазнается!
       - За это и бить его!
       Карлик с желтевшим плакатом, воздетым на палку, - свое:
       - Сестры, братья!
       - Хотя я без носа, однако я - жив!
       Небо - надвое треснуло красным зигзагом; и тотчас, как пушечный выстрел, гром, молния - вместе! Все - вприпуски тут!
      
      
     

    15
      
       Косохлест замочил подоконники; там горизонтище злел, - чернозубый: фабричные трубы - на желтом на всем!
       Чуть не кланялся в пояс Мордан; и подумалось:
       - Чорт подери, - дограбастался все-таки он до квартиры!
       Сам - вел; оставалось - одно:
       - Э, ну, что там - входите!
       Старик же во вспыхе лиловом глазами, укрытыми стеклами, - сжульничал; крыша листами железными грохнула в ветре.
       И - гром!
      
     

    * * *
      
       Черноногие стулья в передней стояли все так же; но точно чернильного тонкой штриховкой по желтому полю прошлись; меж прожелченных контуров скважины с льющимся немо потоком чернил, где сидели угрозы; испуги - выглядывали.
       Странно: гиблемым выглядел собственный дом!
       Прививаясь к профессору, вкрадчивым влазнем вошел дед Мордан; он глядел волколисом; дручил своим видом (дручение это давно началось); охватили - безутолочи; забеспокоился что-то по комнатам дедушка; из-за страхованием веяло (в каждом углу из теней страховщик поглядел, там сидевший).
       "Щелк-щелк" - электричество вдруг осветило Мор-дана; он дылдил из тьмы коридора, и черную яму беззубо показывал, - вовсе не рот; "щелк-щелк-щелк" - электричество!
       Все - село в темь.
       Этот вбеглый старик беспокоил все более, напоминая профессору "тот" силуэт; он - всамделишный ли; или, или, - что "или"?
       Вспых: пауза... гром!
       Вся квартира стояла в чехлах несволочных; затопали безупокоями комнаты; душненький припах стоял нафталина; безутолочи! Было видно в окне: косохлестило над за-бурьянившим двориком.
       - Экий жердило!
       Как будто пришел - окончательно с ним поселиться; и руки свои потирал и вывертывал шею из груди, как мышь озираясь.
       Пройдяся вилявой походкой по темно-лиловой гостиной, он с видом нехитрым разглядывал долго гравюры и даже - прочел под одною: "Laboraetora"!
       - Эх, эх, что за деи и что за затеи!
       Но адресовалися взоры его не туда; и не то он разглядывал.
       Будто из-под занавески просунулся кто-то, знакомый по Предам, - сказать:
       - А я - здесь; я - пришел!
       - Помнишь, - ты убежал: отдохнул без меня; и - забыл про меня; а я - ждал, а я - знал, что окончится все.
       - Вот он - я!
       Просел в тень: ведмаком!
       И - взмигнуло из-под занавески: лиловая молнья!
       - Вот вы, - раздалось из угла, - вы, наверное, - вы звездочет-с: ну, скажите ж, какая звезда привела меня к вам!
       Екотал нехорошим, почти оскорбительным смехом:
       - Не скажете: не догадаетесь!
       - Что он такое плетет. Никакая звезда не вела: пришел - сам!
       И сердило вгнетание странного взгляда, вгрызанье сло-вами во что-то свое, подоплеченое: чорт его знает!
      
      
     

    16
      
       Профессор пошел в кабинетик!
       Коричнево-желтые там переплеты коричнево-желтого шкафа едва выступали под сумраком спущенных штор.
       О, как странно!
       Предметы стояли, выясниваясь из пятнисто-коричневых сумерок - желтыми пятнами, темными пятнами с подмесью колеров строгих, багровых, но смазанных желчью и чернью; казалось, что кто-то набросил на желтый, густой, чуть оранжевый фон сети пятен в желтых, и брысых, и черных, смешавшихся в желто-коричневый, просто коричневый, темно-коричневый, черно-коричневый цвет; эти пятна и плоскости странно жарели сквозь них выступающей темной багровостью: точно на тухнущий жар набросали потухнувший пепел; и пепел - окрашивал.
       Только в одном не коричневом месте сквозь сумерек выступил темно-багровый предмет; и он жег, как жегло...
       Отогнул занавеску; за окнами - мир чернодырый; дождь - кончился; брысая русость предметов нахмурилась, засеробрысилась; черная черточка выступа дома напротив темнотною плоскостью стала; сливались все плоскости; в них уж открылись глазеночки вспыхнувших домиков; весь переулок - безлюдил.
       Профессор уселся весь желклый и горький, из тьмы выяснясь халатом своим желто-серым: в упорстве - понять что-то странное; ухо подвыставил, - слушал: Мордан застучал сапожищами.
       - Что это ходит он все?
       Да и комнаты виделись - ясно: пещерными ходами.
       Доисторический, мрачный период еще не осилен культурой, царя в подсознанье; культура же - примази: поколупаешь - отскочит, дыру обнаружив, откуда, взмахнув топорищами, выскочат, чорт подери, допотопною шкурой обвисшие люди: звериная жизнь, - невыдирная чаща, где стены квартиры, хотя б и профессорской, - в трещинах-с, трещинах-с!
       Выйдешь в столовую, а попадешь из нее - неизвестно куда, потому что квартиры, дав трещины, соединились в сплошной лабиринт, уводящий туда, где, взмахнув топорищами, крытые шкурами люди ценой дорогой защищают очаг допотопный: в отверстие входа пещерного валится мамонт; над всеми же, - туча: потопная!
       Вспомнилось: есть ведь битка у него; стал битку он разыскивать: чорт подери, - затерялась!
       Да, люди, свои перепутав дома, натыкаются в собственных комнатах на неизвестные комнаты: ты вот пойдешь к Василисе Сергеевне в спальню, а - может быть, там обнаружатся брюки Никиты Васильевича; иль, - полезешь в постель: Анна Павловна вылезает с мыком; где - сбилися в кучи; а где - обнажились пустыши гулких квартирных сплетней, где - комнаты, комнаты, комнаты, комнаты, где ты, - бежишь - бежишь: нет - никого: гулок шаг; бесконечность несется навстречу, из трещины черной, и сзади - она ж догоняет; из трещины - в трещину; лезет навстречу, как мамонт; и вориком пойманным из-за шкафов ухо выставит.
       - Кто вы?
       - Да так себе я!
       - Как вы здесь очутились?
       - Не знаю и сам!
       Все наполнилось жутями и мараморохом,.поднятый странной компанией, вставшей из трещины, точно из гроба, с плакатами желтыми:
       - Мы, успокойтесь, - из трещины горизонтальной.
       А что, если вылезут из вертикальной: из центра подземного.
      
     

    * * *
      
       Скрипнула тут половица: Мордан, - из дверей. Он в оранжевом вспыхе на миг лишь возник, показавши оранжево-красный раздутыш дубины; он кинулся точно из мрака во вспых - головой, бородою, кудрями, плечами и пледом; и отблеск стеклянных, очковых кругов переблес-кивал; грозно откинутый лоб расходился, копаяся, точно червями, морщинами; в сумрак опять все просеяло: гром!
       Старчище - грозный и скорбный; в руках его - силища, а вместо глаз - непреклонность.
       - Вы что это?
       Вышел из сумерек, зеленоватый, взволнованный и (нет, - представьте!) нахальный: над чем, чорт дери, он смеялся?
       Испуг охватил:
       - Вы, послушайте, - стойте: вы что? Подошел.
       - Нет уж, - нет: вы подите себе посидеть! И - молчал.
       - Я, вы видите, в корне взять, здесь - у себя! Он исчез.
       Но профессор почувствовал, что ни о чем, кроме старца, он думать не может:
       - Сидит, - чорт возьми, - не отправишь его!
       Называл себя дедом; повадки не дедины; кто его ведает; да-с, страшновато; вдруг понял, - не "вато": страшным-страшно!
       Дверь коридора стояла открытой: и блеклые, черные тоны оттуда посыпались, как переблеклые, черные листья осин: перечернь прозияла, как будто из пола везде проросли великаны немые, сливаясь в сплошной черникан.
      
      
     

    17
      
       Он не мог успокоиться!
       Крался из тьмы в тьму: подглядывать; видел: от всея чернобоких предметов рельефы остались одни, означаясь зигзагами брысыми отблесков (от фонаря переулочного); истончалася линия этих зигзагов в сплошную черну; ночь, чернильный и вязкий поддон, огрубляла штриховку предметов; где линия виделась, - кляксилось чернью; как будто художник, мокавший в чернило протонченный кончик пера, из чернильницы вытянул муху на кончике этом: и ею промазал рисунок предметов.
       И кто-то таился в углу, дхнуть не смея: и длинную вычертив ногу, задрягал ногою; в руке прорицающей - гиблое что-то означилось; прочее лишь прокосматилось кучей из тени; открыл портсигар; вспыхнув в ночь, окружил себя дымистым облаком.
       Странно взгигнуло безмордое что-то.
       - Разоблачить, да и выгнать! Как выгонишь!
       Дворника, что ли, позвать?
       Но при мысли подобной убился: за что же?
       Мордан привскочил: заходил как-то дыбом; с угла до угла загремел сапожищем, на что-то решившись; и - села дхнуть не смея.
       Профессор докрался до шкафчика, вытащил ключик от двери балконной; и мимо Мордана - бочком:
       - Вы поставили б там самоварчик. Сам - в садик.
       Гроза - отступала; квадратец из зелени, сплошь обнесенный заборами, черной осиной шумел; он - к калитке она - заперта; перелезть - мудрено: (и при этом - железные зубья); хотелось крикнуть:
       - На помощь!
       И - пал на лицо свое: в думы о том, что - приблизилось что-то, что чаша - полна; шелестели осины об этом; он встал на скамейку; царапался пальцами о надзаборные зубья: кричал в темный дворик:
       - Попакин! Ответила - молчь!
       Только стукал из комнат шаг крепкий, тяжелый: из кухни - в столовую. Мраки воскликнули:
       - Я!
       - Кто же?
       - Дворничиха!
       - Приведите Попакина, пусть, в корне взять, этой ночью со мною на кухне он спит.
       И откликнулись мраки:
       - Он - пьян! Осветилась столовая.
       - Вы растолкайте его!
       - Растолкаю!
       - Теперь - спать не время!
       И дальние мраки из мраков ответили:
       - Будьте покойны.
       Профессор опомнился: страх не имел основания; ну - старец пришел; попросился; а все остальное - фантазии; Подро, прошел через открытые двери к себе на квартиру; Мордан его ждал; ну, - и пусть: ведь Попакин - придет; а Попакин - мужик с кулачищами!
       Кто-то пустил его мимо себя, не скрываясь; и рожу состроил; хотя бы для вида прибеднился добреньким, как на платформе, хотя бы сыграл прощелыгу!
       Нет, - делался чортом!
       Попакин - не шел!
       И не выдержав, по коридорчику, бегом, расслышав отчетливо, как самовар заварганил на кухне, - по лестнице - и верхнюю комнатку Нади (Попакина ждать), где настала великая скорбь, какой не было от сотворения мира, о том, что коль в эти минуты Попакин не явится, плоть - не спасется.
       И - щупал свой пульс, вспоминая:
       - Я странником был; и не приняли.
       Принял, и что ж оказалось? Привел за собою он труп: мо где труп, там - орлы.
       Кто-то вдавне знакомый пришел; видел, грудь - не застегнута; волос ее покрывал; он был черен, - не сед; и - обилен; жесточились дико бобрового цвета глаза; и - задергалось ухо:
       - Ну, что же, профессор, - какая звезда привела, меня к вам?
       Пальцы сняли с губы точно пленку.
       - Прошу вас оставить мой дом.
       - Это - дудки.
       И пальцы помазались. - А?
       И профессор от ужаса стал желтоглазый.
      
      
     

    18
      
       Портной Вишняков не мог спать.
       Он, затепливши свечку, сидел на постели в подвальной каморке кирпичного дома, 12 (второй Гнилозубов), - калачиком ножки и голову свесивши промежду рук; его тень на стене закачалась горбом и ушами; докучливо мысли грызню поднимали в виске, точно мыши в буфете:
       - Ни эдак, ни так: ни туды, ни сюды. Обмозговывал: не выходило:
       - Ни - вон, ни - в избу...
       Не смущался он тем, что гроза помешала сказать, как, спасая, - спасаешься; все разъяснится; он думал о старом профессоре, слушавшем речи "спасателей" вместе с седым прощелыгою странного вида; он видел - со всеми спасаясь от ливня: профессор в квартиру свою старца ввел - с ним замкнуться; ненастоящее что-то подметил во всем том случае портной; вспомнив все, что ему рассказал Кавалькас - о Мандро и о том, как поставлен он был в телепухинский дом надзирать за квартирой профессора, - вспомнив все то, взволновался.
       Раздумывал, кем бы мог быть этот нищий, который ему не понравился; эдак и так он раскидывал: не выходило: по виду, как есть человек человеком, а все ж - никакого в нем облика не было: и выходило, что - не человек:
       - Ни умом не пронижешь, ни пальцем его не протычешь!
       Чутью своему доверял Вишняков; и о людях имел мысли ясные он; а тут - нате: на думах он стал: как на вилах.
       И вдруг, соскочивши с постели, - натягивать брюки.
       - Да, мир - в суетах; человек - во грехах.
       Кое-как нахлобучив картуз и на горб натащивши пальтишко, горбом завилял - в переулок пустой; еще дождик подкрапывал; и фонаречки мигали о том, что от них не светло и прискорбно; прошелся и раз, и другой под квартирой профессора; дверь - заперта; за окошком, глядящим и проулок, под спущенною шторою - свет; в подворотне - мот дворника; стал под окошками, кряхтя: подтянулся и глазом своим приложился, стараясь в прощелочек сбоку между подоконником и недоспущенной шторой увидеть, что есть. Под окном - в землю врос; и справа ничего не увидел; потом он увидел: бумаг разворохи; расслышалось сквозь вентилятор (без действия был он): стояли немолчные, тихие стуки: и брыки, и фыки.
       Сотрясся составом.
       Ему показалось, что видит он дичь: точно баба набредила; кто-то, по росту - профессор, по виду ж - растерзанный, дико косматый, ногами обоими сразу в халате подпрыгивал, странно мотая космою; он руки держал за спиною, локтями себе помогая, как будто плясал трепака; рот ужасно оскаленный, будто у пса, кусал тряпку; зубищами в тряпку вцепился, и с нею выпрыгивал он - ерзачком, ерзачком; и пырял головою в пространство, как вепрь беловежский; пространство прощелочка не позволяло увидеть всей комнаты (виделся только бумаг разворот), а престранная пляска препятствовала разгляденью лица, рук и ног; только прядали - полы халата серявого; желтые кисти халата взлетали превыше вцепившейся в тряпку главы.
       Вишняков отскочил перед диким, воистину адского вида балетом профессора, видимо прыгавшего в кабинете; никто с ним не прыгал; а нищего - не было:
       - Что же это он, - с ума спятил? - подумал портной. И сперва было бросился к дворницкой; стукнул в окошко; в окошке - храпели; тут вспомнил, как дворник, Попакин, придя в телепухинский дом, рассказал "енерал" - не в себе: чудачок!
       - Все чудит, суеты подымает; навалит бумаг; и над ними махрами мотает!
       Подумалось: может, и правда, - махрами мотает; ответилось: что-то уж слишком мотает.
       Тут свет увидавши в окошке у Грибикова, перешел мостовую: стучаться; и Людвигу Августовичу рассказать обо тем.
      
      
     

    19
      
       В кулаке у Мордана зажался ручной молоток; в другой - свечка; указывая рукой со свечкой на кресло, сказал он:
       - Профессор Коробкин, - садитесь, пожалуйста: вы арестуетесь мною!
       Профессор стоял растормошею - волос щетинился:
       - Как, - я не понял?
       Но понял, что "старец" - искусственный, что "борода" - приставная; запятился быстро: в простенок себя заточил; страхом жахалось сердце.
       - Судьба привела меня к вам; иль вернее, - вы сами! От тени своей не уйдешь.
       - А за грим "старика" откровенно простите; и - знаете что: отнеситесь к нему, как к поступку, рожденному ходом событий (о них и придется беседовать): вы, полагаю, - узнали, - кто я: я - Мандро, фон-Мандро, Эдуард Эдуардович.
       Ухом прислушался: верно, Попакин идет.
       - Мы - видались совсем при других обстоятельствах; я появился тогда очень скромно: ничтожество - к "имени", как... на... поклон; вы отшили меня... Но, профессор, могли ли вы думать, что первый визит мой к вам будет - последним визитом?
       Старался он дверь заслонять: ну, как, чорт подери, он жарнет!
       - Между нами сказать, - знаменитости в данное время влекут очень жалкую жизнь; они - щепки, кидаемые во все стороны вплесками волн социальной стихии; но, но - обрываю себя; буду краток: явился я, - с просьбой покорной открытие ваше продать одной фирме, - скажу откровенно теперь, - поглядел он лицом как-то вбок, а глазами - на сторону; и продолжал с тихой хрипою, точно комок застрял в горле, - скажу откровенно, что "фирма" - правительство мощной, великой державы... - тут сделал он паузу. - Были ж вы слепы, профессор, - не знаю, что вас побудило тогда пренебречь предложеньем моим; я давал пятьсот тысяч; но вы, при желанье, могли бы с меня получить миллион.
       Ужасал грозный жог этих глаз; и мелькало в сознанье:
       - Попакин, Попакин...
       - Предвидя, что вы, как и многие, заражены предрассудками, - я "наше дело" поставил иначе; за вами следили; скажу между прочим: прислуга, которая...
       - Дарьюшка?
       - ...была подкуплена!
       Вихрем в сознанье неслось: из платка сделать жгут, да и кинуться: в лоб, между глаз, - кулаками. Казалось, что сердце сейчас запоет петухом.
       - Я бы вас, говоря откровенно, сумел обокрасть, потому что могу и сейчас перечислить все ящики, где вы хранили бумаги.
       Профессор схватился рукой за жилет и лицом закремнел.
       - Я, когда посещал вас, то -...целью моей, между прочим, была топография пола и ящиков.
       Где ж - язык, руки, ноги?
       - Удерживал хаос бумаг; ну - представьте, что ваш я архив показал бы, а мне бы сказали: здесь главного нет... После многих раздумий, на время оставил в покое я вас; извините, профессор, - за тон: я хотел предварительно взять свою дичь на прицел.
       Сатанел на стене его контур изысканным вырезом.
       - Как вот сейчас.
       И откинулся тенью огромною в стену.
       - Все, все, что ни будет здесь, примет культурные формы; о, я понимаю, кто вы: при других обстоятельствах я бы сидел перед статуей бронзовой в "сквере Коробкинском"; вы уж пеняйте на строй, где подобные вам попадаются в зубы акул.
       Все нутро надрывалося криком и плачем:
       - Попакин нейдет.
       Но профессор упорствовал взглядом, хотя - понимал: никого не дождешься.
       - Я действую властью идеи, вам чуждой, но столь же великой, как ваша.
       Профессора вдруг осенило, что вбитие слов превратится - в прибитие: все в нем как вспыхнет.
       - Ваш план поднять массы до вашего уровня круто ломается планом моим: из всей массы создать пьедестал одному, называйте его, как хотите, но знайте одно: бескорыстно я действовал.
       Он не хотел неучтивость показывать - при ограблении: действовал, как негодяй высшей марки:
       - Но все изменилось, увы: вы, наверно, читали в газетах о том, что я скрылся; ну, словом: я - вынужден скрыться, себя обеспечить; и вот: я пришел за открытием; вы уж, пожалуйста, мне передайте его.
       Захотелось рвануться, да руки железные вытянулись:
       - Этой ночью займемся разборкою мы. Тут мороз побежал по спине, по поджилкам:
       - Вы мне объясните, - где что; обмануть невозможно, кой-что понимаю: зимой я сплошь занялся изучением внешнего вида бумажек, попавших ко мне из корзинки, куда вы бросали; иные из них побывали в Берлине; надеюсь, - вы мне не перечите: времени много - вся ночь; к утру будете снова свободны. Ну, что ж вы, профессор, молчите? Профессор, - как взгаркнет:
       - Словами - в ногах у меня, чтоб за...
       - Как?
       - Чтоб за пятку хвататься!
       - Вы очень меня угнетаете... Я повторяю, - бояться вам нечего.
       Слушали б издали, - думали б, что - балагурят; долбленье ж стола твердо согнутыми пальцами в такт слов ужасало:
       - Ну, знаете, я бы не так поступил: все же путь, на который я вам предлагаю вступить, есть единственный; хуже для вас, если я... - ну, не станем... Прошу вас серьезно, - одумайтесь.
       Вдруг, - как загикают дико они друг на друга:
       - Куда!
       - Я сейчас!...
       Было ясно: профессор подумал было дать стречка; но он понял, - пошла бы гоньба друг за другом, во время которой... Нет, лучше - стоять.
       - Вы чего?
       - Ничего!
       На обоих напал пароксизм исступления, с которым Мандро едва справился:
       - Вы затрудняете форму, - гм, - дипломатических, - гм, - отношений... Неужто война?
       Говорил, задыхаяся, - с завизгом:
       - Страшно подумать, что может случиться. Профессор - молчал.
       - Я не мог бы и в мысли прийти к оскорблению: я умоляю вас, - стиснул виски, трепетавшие жилами, затрепетавшими пальцами, - сжальтесь, профессор, над нами: и не заставляйте меня, - торопливо упрашивал.
       Вдруг - прожесточил глазами:
       - Могу я забыться. Я... все же - добьюсь своего: мон жет, дело меж нами, - вцепился ногтистой рукой ему в руку, - рванувши к себе, - ну, подите ко мне - да... до схватки, в которой не я пострадаю... Ну, что вы, профессор, - кацапый какой-то: ну, ну - отвечайте мне; ведь - человек я жестокий: жестоко караю.
       Тут - он задохнулся от страха перед собой самим.
       - Утром явятся, спросят, - а живы ли вы, а здоро? вы ли вы? И - увидят: еще неизвестно, что встретит их здесь.
       Заплясала, ужасно пропятившись, челюсть: болдовню, ручной молоток захватил со стола, вероятно, чтоб им угрожать; в его лике отметилось что-то столь тонкое, что пока-залось: весь лик нарисован на тонкой бумаге; вот ногтем царапнется - "трах": разорвется "мордан" из бумаги, - просунется нечто жестокое из очень древней дыры, вкруг которой лоскутья бумаги - остатки "мандрашины" - взвеясь, покажут под ними таящийся - глаз, умный глаз - не Мандро; заколеблется вот голова в ярких перьях; жрец древних, кровавых обрядов - "Maндлоппль". Он выкрикивал просто багровые ужасы - бредище бредищем!
       Свечкой подмахивал у оконечины носа. -
       - Ужо
       обварю тебя, - пламенем, -
       - чтобы взглянуть, что
       творилось в глазах у профессора; освещенные свечкой, глаза закатились, как белки в колесах; запрыгали; а голова, не ругаясь, зашлепнувшись в спинку, качалась космой; с кислотцой горьковатою рот что-то чвакал, а нос - дул на свечку взволнованным пыхлом и жаром.
       В ушах - очень быстрый и громкий звенец: не звонят ли тонки, не пришли ли за ним: не звонят, не пришли; он - затоптыш, заплевыш, в глухое и в доисторическое свое прошлое среди продолблин, пещерных ходов, по которым гориллы лишь бегали.
       Все же нашелся: вдруг выпрямил плечи; теперь, когда стены слетели со стен и когда обнаружилось, что в этом грунте пещерном нет помощи, что происходит тут встреча двух диких зверей (носорога и мамонта), надо надеяться только на орган защиты: кто бьется - клыком; кто - бьет рогом; кто - силою мысли; он вспомнил, что силою мысли свершилось в веках обузданье гиббона; и - встал человек; он - надеялся, что, в корне взять - (нет, на что он надеялся!) - силою мысли и твердостью воли: он сам продиктует условия:
       - В корне взять, - взрявкнул он, - я уже ждал вас; меня, дело ясное, - не удивите: я знаю, что жил в заблуждении, думая: - он усмехнулся, - служенье науке-де знак объективный служения истине, гарантирующий, в корне взять, частную жизнь; я - ошибся, - подшаркнул с иронией, - думая, что ясность мысли, в которой единственно мы ощущаем свободу, настала: она в настоящем - иллюция; даже иллюзия - то, что какая-то там есть история: в доисторической бездне, мой батюшка, мы, - в ледниковом периоде., где еще снятся нам сны о культуре; какая, спрошу я, культура, - когда вы являетесь эдаким способом, как, извините меня, как мера...
       - Я ж - тебя: ты - у меня!
       Выговаривая этот бред, стал заикой Мандро в первый раз: не легко ведь ударить "светило науки", которое сам уважаешь, вот этой вот самой своею рукою. Размахнулся было, да не мог хлестануть.
       Задрожали, как будто играли в дрожалки: профессору быстро припомнилось, как он забросышем рос; и под старость забросышем стал; вот - забросился здесь негодяю ужасному в лапы, за что же? За то, что трудился весь век, что Россию он мог бы прославить открытием?
       Сжалось сердце от жалости, - невыносимой, - к себе самому!
      
      
     

    20
      
       Под шипением Грибикова карлик праздновал труса. душа - ушла в пятки; и - не попадал зуб на зуб.
       С того самого мига, как карлик вернулся домой, - поднялось это: Грибиков - кекал:
       - Ах, - шитая рожа ты! Чортовой курицей спину выклеивал:
       - Вязаный нос!
       Приседал с сотрясением, вытыкнув палец:
       - Мой чашки! Гнал в кухню:
       - Поставь самовар! Выхихикивал:
       - Да, Златоуст кочемазый какой отыскался!
       - Кащенка паршивая, - воздух разгребывал.
       - С эдакой рожей, - куриного запою скреб он, - сидят под рогожей.
       За боки хватался:
       - Я вот что скажу тебе: знай себе место!
       И пальцем указывал карлику место: и место как раз приходилося рядом с... ночною посудой.
       - Чего под чужие заборы таскаешься?
       - Выскочил, тоже, - оратель!...
       - С своей араторией!
       - Я, мол, без носу... Роташку с подфырком сжимал:
       - Не свиными рылами лимоны разнюхивать!...
       - Тоже!...
       - Про рай разорался!...
       Таскался за карликом:
       - Живо!
       - Не спи.
       - Не скули!... Догонял:
       - А в полиции скажут - что? Тут же давал объясненье:
       - Крамолой занялся?
      
     

    * * *
      
       Раздался звонок: Вишняков.
       Не дав слова сказать, - на него опрокинулся Грибиков: так разгасился, что даже не спрашивал, ради чего он явился, в часы, когда добрые люди уже высыпаются.
       - Вы-то чего? Чего чванитесь?
       - ?
       - Вздернули к небу крестец и по этому поводу забарабанили, взявши литавру, как нехристь какой?...
       - Вы напрасно: я взял ту литавру взывать о спасенье: имеющий уши да услышит.
       - Крещеный вы? А?
       Но, заметивши, что Вишняков не в себе, - любопытствовал:
       - Вы - косомордый - с чего же? Лица на вас нет!...
       Вишняков - так и так: "енерал" над бумагами сидоровою козою махает; и тряпки кусает; тут Грибиков впал в рассуждение.
       - Вы больше бога не будете: милостью он, милосердый, богат; а зазнаев - карает, захочет - пупырыш не вскочит; чего суетитесь? Пошли бы вы спать; захотели с уставом своим в монастырь позвониться чужой; позвонитесь, - с квартиры под ручку вас выведут; и - справедливо: не суйтесь!
       И свел рассуждение это к литавре. На что Вишняков возразил:
       - Вы скажите, что есть человек?
       - Человек? - потрепал бородавочку Грибиков, - вот что он есть: - поглядел на свой палец, - стоят тебе вилы; на вилах-то - грабли; на граблях - ревун: на него сел - сапун; под ним - два глядуна; на них - роща; а в роще-то, - карле кивнул с подмиганцами, - свиньи копаются.
       Палец понюхал.
       - А я вам скажу, - Вишняков своим чтеческим голосом вышипнул, - тот человек, кто других выручает.
       Словами взопрели; и долго решали: идти, не идти на квартиру профессора; и - поднимать ли Попакина, или оставить до утра дознанье, зачем "енерал" ни с того ни с сего заскакал с обтиральною тряпкой в зубах среди пыли и всякой бумаги; совет - не соваться к профессору (еще и выведут) явно созрел в уме Грибикова после зимнего странствия с книжками в эту квартиру, ведь взяли под ручки и - вывели, слова не давши сказать:
       - Я лет двадцать на эту квартиру гляжу: нагляделся. Все то, что случается там, мне весьма непонятно.
       А все же, надевши картузик и карлу под мышку, - пошел Вишняков: карлик праздновал труса: душа ушла в пятки; а Грибиков только качал головой:
       - И куда вы такое идете, - на этих на ножках? Совсем паучиные ножки у вас!
       Побежали через двор, точно земли горели под пятками; Грибиков вслед им глядел, рот разиня, глазами захлопав, руками во тьму разводя.
       Впрочем, тьма прояснилась: петух там пропел.
      
      
     

    21
      
       Пусть мученье: зачем задразненье в мученье? Не мучайте, - просто убейте: не мучайте, - слышите ли!
       Так нельзя!
      
     

    * * *
      
       Мы профессора бросили в пасть негодяю; ему он ответил с достоинством.
       - Явное дело, приехал сюда я, чтоб выжечь следы мной открытого; в целом - открытие - здесь, - показал ол глазами на лоб свой, глаза подкативши под веко:
       - В моей голове. Но его оборвали:
       - Довольно болтать. Он - не слушал:
       - И нет на бумаге: бумагу вы можете взять, - не открытие. Все я предвидел. |
       - А это - предвидел?
       Был схвачен за ухо, - рукою, изящной такой:
       - Оторву!
       И вавакнул от боли, как перепел:
       - Нет!
       Тут, почувствовав вдруг затолщение носа, - воскликнул:
       - Живем, говоря рационально, мы низменной жизнью
       горилл, павианов, гиббонов.
       Губа стала сине-багровой разгублиною:
       - Я прошу вас не бить меня!
       Под черепными костями вскочил ахинейник:
       - Я... я... с собственной дочерью сделал - вот что. - Всею позой спохабил Мандро.
       - Вы открытия, батюшка мой, - не получите... Крепкая пауза.
       Чмокнуло по паузе этой; расчмок был расшлеп белых пальцев о губы и нос; странный чмок: что-то вроде неистового поцелуя с раскусом губы; стало парко от боли; да, так надзиратель не бил!
       Рот раскрыл, но - дыра зачернела во рту; плюнул зубом и лицо; истязатель смеялся с подшарками - красной пошлепе; и взором, жестким до нежности, до восхищенья над тем, кого мучил, парил; точно мучил обоих просунутый через дыру лицевую из тысячелетий "Мандлоппль", - жрец кровавый и опытный.
       - Да, патентованный я негодяй... вы - ученый - ха-ха - патентованный - что же? - открыл перочинный свой ножик, - давайте попробуем, как патентованный ножик задействует над патентованным мясом.
       И тут же пал в кресло; и - тяжко дышал: точно били его, а не он; а профессор раздувшимся носом и толстой губою в кулак на него посмотрел; как не мог он понять, что чудовище в это мгновенье сидело вполне безоружным? Один бы удар молотка; и - все кончено!
       Нет!
       Он - ударить не мог: в совершенном безумье решил он, что словом воздействует, спор философский затеявши: властью идеи хотел покорить павиана, поставленный, - ясное дело, - в условия доисторической жизни; мелькнуло на миг лишь:
       - Схватить, не схватить?
       И казалось, что в двери появится момент клычищем и космами черного волоса.
      
     

    * * *
      
       Миг был упущен.
       Горилла, схватив молоток, от испугу, что им могла быть она шлепнута, прянула ловким прыжком и зажомкала крепко под мышкою голову; но голова все старалась ее подбоднуть; не глаза, жучьи норочки, бросились в поле сознанья на этом скакавшем, бодавшемся, фыркавшем теле.
       В ответ на возню раздавался отчетливый дребездень в дальнем буфете.
       Горилла, вцепившись в кривую распухшую рожу с разорванным ртом, все старавшуюся повернуться, - плевала.
       А рожа кричала:
       - Я верю - в сознанье, - не в грубую силу! Ее повалили.
       О пол брекотали, выискивая поболючее место; подпрыгивала; после срухнула, брюкнув:
       - Где люди свободны и где есть история?...
       Делала кровью вокруг себя дурно и грязно, несяся сознанием в каппа-коробкинский мир. Став в передней, услышали б:
       - Брыбра.
       - Бры.
       - Брыбра.
       Тяжелый звук, - страшный: в буфете же "брень" - отзывались стаканы; седастые роги кидалися долго над красною "брыброй"; в борьбе сорвалась борода приставная.
      
      
     

    22
      
       Вот - связаны руки и ноги; привязаны к креслу, тогда запыхавшийся, густо-багровый мерзавец устал; а избитый повесил клокастую голову.
       - Полно, профессор, - сдавайтесь!
       Охваченный непоправимым, разорванный жалостью, понял, что - силы его покидают:
       - Покончимте миром!
       Молил - не лицо уже: просто пошлепу оскаленную (кровь сплошная; и - жалкая дикость улыбки безумной) Заметим, что стоило б только сказать:
       - Здесь, - в жилете: зашито! И - все бы окончилось.
       Связанный, брошенный в кресло - над собственной кровью - имел силу выдохнуть:
       - Я перед вами: в веревках; но я - на свободе: не вы, я - в периоде жизни, к которому люди придут, может быть через тысячу лет; я оттуда связал вас: лишил вас открытия вы возомнили, что властны над мыслью моею; тупое орудие зла, вы с отчаяньем бьетесь о тело мое, как о дверь выводящую: в дверь не войдете!
       Тут стал издавать дурной запах: тот запах был запахе крови.
       В испуге Мандро привскочил, потому что представилось если открытия он не добьется, то он - здесь захлопнут, как крыса.
       - Вы знаете ли, что такое есть жжение? И жестяною рукою схватил, как клещами:
       - Свеча жжет бумагу, клопов: жжет и глаз! Быть же тому - ужасно!
       Закапы руки и закопты руки стеарином: пахнуло на руку отчетливым жогом; к руке прикоснулось жегло.
       - О!
       Не выдержал.
       - О!
       Детским глазом не то угрожал, а не то умолял: и казалось - хотел приласкаться (с ума он сошел)!
       Тут в мозгу истязателя вспыхнуло:
       "Стал жегуном!"
       Но он вместо того, чтобы свечку отбросить - жигнул; и расплакался, бросивши лоб в жестяные какие-то руки. И комната вновь огласилася ревом двух тел; один плакал от боли в руке испузыренной; плакал другой от того, что он делал.
       Огромною грязною тряпкой заклепан был рот.
       Со свечою он кинулся к глазу; разъяв двумя пальцами глаз, он увидел не глаз, а глазковое образование; в "пунктик", оскалившись, в ужасе горько рыдая, со свечкой полез.
       У профессора вспыхнул затоп ярко-красного света, в котором увиделся контур - разъятие черное (пламя свечное); и - жог, кол и влип охватили зрачок, громко лопнувший; чувствовалось разрывание мозга; на щечный опух стеклянистая вылилась жидкость.
       Так делают, кокая яйцы, глазунью-яичницу.
       Связанный, с кресла свисал - одноглазый, безгласый, безмозглый; стояла оплывшая свечка; единственным глазом он видел свою расклокастую тень на стене с очертанием - все еще - носа и губ; вместо носа и губ - только дерг и разнос во все стороны; тыква - не нос; не губа, а - кулак; вместо глаза пузырь обожженного века; на месте, где ноготь. раздробленный, - бухло, рвалось, тяжелело.
       Как будто копыто, - не ноготь - висело.
       Жегун побежал - вниз; "татататата" - каблуками, по лестнице; слышалось, как тихо вскрикнули ящики; письменный стол был разломан
      
     

    * * *
      
       Прошли сотни, тысячи лет с той поры, как в пещерной продолбине произошла эта встреча: гориллы с гиббоном; висел затемнелой своей головою с запеками крови, пропузясь; и - мучился немо зубами раскрытый, заклепанный рот.
       И казалось, что он перманентно давился заглотанной тряпкою - грязной и пыльной.
      
      
     

    23
      
       Оса, всадив жало, готовится к смерти.
       С последним движением пламени вытекла сила; шатался от слабости, чувствуя - все в нем смерзается от нехорошего холода; точно с разорванным сам разорвался и выкинулся из пространства земного.
       За окнами - пусто, мертво, очень сонно, бессмысленно.
       Лишь по инерции что-то вытаскивал он из развала бумаг - в кабинете, над сломанным ящиком, цель этих действий стараясь припомнить; но памяти - не было: был след "чего-то"; до "этого" - жизнь чья-то длилась; а - после? Стояние - здесь, над развалом?
       "Что делаю?"
       Вспомнилось: люди, платформа, носильщики, белые фартуки, бляха; - номер двадцатый на ней; с кем-то ехал:
       "Куда?"
       Холодея от ужаса, знал, что случилося невероятное: только в остатке сознания этого было сознание, что он со-, знанье утратил.
       Припомнилось: кто-то живет - наверху, кто сумеет напомнить; и стал он разыскивать верх, чтоб понять, кто живет наверху, следы крови; наткнулся на лесенку; одолевая огромную тяжесть (не слушалися ноги), он влез, чтобы вспомнить кровавое парево с глазом закрывшимся; кто то, свернувши на сторону рожу, привязанный к креслу, висел, разодравши свой рот и оскалясь зубами, как в крике; но крик - был немой; вместо крика торчал изо рта кусок тряпки.
       Кричал своей тряпкою кто-то - в пустой потолок.
      
     

    * * *
      
       Стал развязывать ноги; сапог - окровавленный.
       Думалось:
       "Сколько он крови раздрызгал!"
       На ноги поставил.
       - Пойдем.
       Кто-то, вздернувши рыло, испоротое вплоть до уха, - молчал.
       - Хочешь?
       - Ты - победил!
       Кто-то в столб соляной превратился, в Содомы вперяясь, оскаленный, красноголовый - во веки веков; было ясно, что стал идиотом.
       И вот сумасшедший повел идиота; и за сумасшедшим пошел идиот: в кабинет, сумасшедший показывал пальцем на стол, где взломались два ящика:
       - Что это значит, - скажи?
       Идиот, увидавши на столике нониус собственный, вспомнил про боли, которым подвергся он; вспомнив про боли, подпрыгивать стал он на месте, бодаясь махрами и тряпкой по рту, точно пятки ему прижигали; увидев балет этот адский, горилла стоявшая - пала в бессилии, точно собака пробитая: под каблуками.
       Быть может, мгновение длилось все это; быть может, тут длились часы; эту пляску увидел портной из окошка.
      
     

    * * *
      
       И вот он поднялся.
       Скакавшее тело пошло чрез открытую дверь, повинуясь инстинкту животного околевающего, - из столовой в квадратец белевшего садика, чтоб умереть вблизи ямы, где Томочку-песика похоронили зимой; сумасшедший пошел, повинуясь инстинкту, спасаться - в переднюю (сонно спасался!); открывши наружную дверь, он хотел сесть на тумбу, - тупой, окровавленный; под подбородком болтался клочок приставной бороды; из чернильных настоев рождался денек синеватый; и ширилась из-за забора заря уже.
       Вскрикнули!
       Сонно пошел переулком пустым; завернул в Гнилозубов второй, где и был схвачен он.
      
      
     

    24
      
       Вишняков с Кавалькасом приблизились к дому: темно; прилипали к прощелку:
       - Вот здесь, милый мой, он махрами мотал!
       Но ничего не моталось вихрами; стоял лишь догарок свечи в разворохе бумажек; был сумерок.
       Грибиков, дергаясь, следом тащился за ними, - без шапки, рукою схватяся за ворот, и грудь защищал от ветра колодного:
       - Да!
       - Любопытно!
       По синему неба летели раздымки.
       Они не решились звониться: на дворик прошли; и - уперлись в забор; посмотрели в заборную трещину:
       - Дверь!
       - Посмотрите!
       - Открыта!
       И дверь - беспокоила.
       Карлик хотел было дать стрекача, а портной, захватившись руками за верх (здесь обломаны были железные зубья), кряхтя и виляя горбом, кое-как перелез над забором; пошел на терраску.
       - Идите сюда, - очень строго он бросил.
       - Весьма любопытно, - и Грибиков крадучись, - под подворотню: за ними; и - видел: они перемахивали над забором:
       - Поймают с поличным!
       - Наука!
       - Не суйся!
      
     

    * * *
      
       Вот оба стояли пред входом в столовую; видели там алебастровый столбик, часы под стеклянным, сквозным полушарием, стулья, буфет; было странно, что стул перевернут; заря на серебряно-серых обоях - светлела:
       - Смотрите-ка!
       - Что?
       - На обоях!
       На ясном куске - отпечаток руки: пять коричнево-красных пятна - пяти пальцев:
       - Кровь!
       Оба - в столовую!
       Чьи-то подошвы опять-таки были забрызганы кровью: отчетливо.
      
     

    * * *
      
       Грибиков видел: из двери профессорской вышла, шатаясь и горбясь, горилла, утратившая человеческий образ, коричневой кровью пропачканная; белый волос, оборвыш, дрожал под ее подбородком.
       И Грибиков - вскрикнул.
       Горилла пошла переулком; а Грибиков, дергаясь, бегал туда и сюда; и кричал, и стучал:
       - Помогите!
       - Несчастие!
       Выскочили - кое-как, кое в чем:
       - Где?
       - Куда?
       - Кто?
       - Второй Гнилозубов.
       - Держи!
       - Задержали!
       Здесь скажем: горилла жила трое суток еще, но без сознанья была; проживала в тюремной больнице она - вне себя, неопознанная!
       Собрались под дверью.
       И заспанный, тут же чесался Попакин, - с трухой в године; рожа - ком; в кулаке - сорок фунтов; глаза - оловянные; нос - сто лет рос; брылы - студень вари:
       - Ты-то что!
       - Продежурил!
       - Проспал.
       - У тебя, брат, под носом - вот что; а ты - что?
       - Видно, правильно, что в русском брюхе - сгинет долото!
       Что-то силился он доказать; да - петух засел в горло; и там - кукарекал: что нес - невозможно понять.
      
      
     

    25
      
       Кавалькас и портной по кровавому следу прошли коридором; вот он - кабинетик: кисель из бумаг; черно-серый ковер странно скомкан; в углу - груда книг; этажерка упавшая; кокнули черное кресло; без ножки лежало.
       Кровь, кровь!
       Но два шкафа коричневых, туго набитых тяжелыми и чернокожими книгами, были не тронуты; та же фигурочка шлa черно-желтого там человечка: себя догоняла на фоне зеленых обой, на которых бюст Лейбница гипсовой буклей белел; и на гипсовой букле - кровавое пятнышко.
       След вел на лестницу; лужа кровавая капала - все еще - сверху; бежали отсюда к террасе: с террасы, наверное, вынесли труп.
       Нo с порога распахнутой двери - назад; потому что, стуча сапожищами, с ямы могильной пошел откопавший себя и к себе возвращавшийся труп.
       Он злател на заре перепачканной кровью пропекшейся мордой; на них шел со связанными крепко за пояс перековерканными руками и протопыренными, точно крендель, локтями, в халате растерзанном, с вывернутой головою -
       - вверх, вверх, -
       - рот раздравши, оскалясь зубами, как в крике; но крик был - немой, потому что из рта вместо крика мотался конец перемызганной тряпки. Кричал своей тряпкою!
      
     

    * * *
      
       Из коридора влетела толпа оголтелых людей: Ореал, Телефонов, Парфеткин, Попакин; и - прочие; все - отшатнулись: на фоне зари, став в пороге, имея направо припавшего ниц головой горбуна и налево имея урода безносого, - посередине возвысился; и на стоящего посередине, в пороге, указывали - справа, слева - перстами дрожащими: карлик, горбун, восклицая всем видом:
       - Не умер, но - жив!
       Это тело со вздетой главой созерцало высоты, в которых расширилась новая "Каппа", звезда, точно жалуясь немо на то, что пространство вселенной есть кривда сплошная, в которой родятся и мрут.
       Как вошел, так и стал.
       Уже тряпку тащили из рта, уж и - вытащили; рот зиял, не смыкаясь; сдвигали, - не сдвинулся:
       - Что ж он?
       - Кривляется?
       - Станешь кривлякою!...
       - Перековеркали!
       В диком безумии взгляда - безумия не было; но была - твёрдость: отчета потребовать, на основанье какого закона возникла такая вертучка миров, где добрейшим, умнейшим глаза выжигают; казалося, что предприятие с миротворением лопнет, что линия миропаденья - зигзаг над открывшейся бездною, что голова эта вовсе не нашей планетой, системы (на нашей не выглядят так!) оторвется от шеи и, крышу разбивши губами распухшими, вырвется из атмосферы земных тяготений -
       - и солнечных, -
       - чтобы поднять громкий
       крик, от которого, точно поблекший венок, облетит колесо зодиака; казалось, - пред этой растерянной кучкой дрожащих от страха, которых глазные хрусталики воспринимали щекоту, создавшую марево тела кровавого, - перед растерянной кучкой стоял, вопия всем оскаленным ртом, -
       - страшный суд!
      
      
     

    26
      
       Здесь не место описывать, что было далее: как отмывали от крови, свалив на диван, как какие-то там вызывали карету, стоявшую перед подъездом, где густо роились и где полицейский покрикивал:
       - Эй!
       - Расходись!
       Прошел костреватый мужчина, - застенчивый, нерасторопный; прикладывал руку свою к протоколу и он: Кисло-гнездов!
       Вот - вывели!
       Был же - не "он", а "оно"; и "оно" - тихо тронулось, бунт пересилив: "оно" - было немо; молчало, ведомое сквозь обывателей, в страхе глазеющих, ринувшихся, вызывающих памятный образ былого, когда еще было "оно", юбиляром; тогда, как теперь, окружили и так же куда-то тащили; несение "Каппы-Коробкина" в сопровождении роя людей походило на бред бичевания более, чем на мистерию славы.
       Встал еще образ: какой-то "Коробкин", открытие сделавший мелом на стенке кареты, бежал за каретою, пав под оглоблей; карета с открытием, но без открывшего пересекала пространства безвестности, ныне ж в карету садилось "оно", чтоб стремительно ринуться: через пространства - в безвестность.
       Куда "оно" ринулось!
       Передавали друг другу:
       - В приемный покой!
       - Врешь, брат, - в клинику!
       - В дом сумасшедший!
       Молчало "оно" с очень странным, сказали бы - с дико-лукавым задором; и - даже: с подмигом. Как будто бы всем говорило "оно":
       - Человекам все то - невозможно, а мне "оно" стало
       возможным.
       - Я стал путем, выводящим за грани разбитых миров.
       - Стало осью творения нового мира.
       - Возможно мне "это"!
       - Пусть всякий оставит свой дом, свою жизнь, свое солнце: нет собственности у сознания; я эту собственность - сбросило!
       - Свергло царя!
       - Стало - "мы"!
       Этот взгляд одноокий в окошко кареты подмигивал мимоидущим:
       - Я знаю, - не можешь за мною идти: я иду по дороге, которой еще не ходили.
       - И ты - отречешься!
       - И - ты!
       Вот - подъехали: вынули, вывели; и - повели: коридорами, камеры, камеры, камеры; и - номера! Номер семь!
      
     

    * * *
      
       Но из камеры желтого дома, - из камеры, стены которой обиты мешками, в которой воссело "оно" в своем сером халате, со связанными рукавами, - "оно" станет молньей - с востока на запад: вернется огнем поедающим; некуда будет укрыться от этого дикого взгляда; и некуда будет убрать с глаз долой: стены тюрем - вселенных - падут!
       И возникнет все новое.
      
      
     

    27
      
       Над многоверхой Москвой неслись тучи.
       В ночь дождик прошел; и оплаканный встал тротуар; начиналась людская давильня: и перы, и пихи; везде - людогоны; везде - людовозы.
       Москва!
       Да, - она!
       Здесь к абакам принизился четким фисташковым выступом легкий фронтон, треугольником врезанный в синеподтянутый, в холоднооблачный день; здесь литою решеткой, скрещением жезликов, отгородился от улицы дом, здесь же каменный, серо-ореховый дом облеплялся белясой известкою (грушами, яблоками); и - так далее, далее: дом деревянный, с дубово-оливковым колером, весь в полукругах, усевшийся в блеклые зелени садика; церковки: здесь - витоглавая, там - златоглавая; угол; пальметты, гирлянды, дантиклы, бордюр виторогих овенов; вновь отстроенный, восьмиэтажный домина пространство обламывал; там начиналась ватага таких же кофейных, песочных и серых домов: дом за домом - ком комом; и - рыцарь в изваянный пламень дракона разил лезвеем тяжкокаменным - с башни: под облаком.
       Над многоверхой Москвой неслись тучи.
       И вдруг просочилося солнце сияющим и красно-капельным дождиком; вновь обозначился мокрый булыжник.
       Людская давильня.
       Сплошной человечник: смешки, подколесина брызжущих шин, таратора пролеток, телег, фур, бамбанящих бочек и смена катимых фигур говорила, казалось, о том же, о чем говорила вчера; но уже было ясно: огромное что-то случилося.
       Шляпы, купцы, спекулянты, городовой с пьяным парнем в пролетке, актриса, раздранец, студент, гимназистик, девица с кольдкремами, моська, давимая кем-то, и дворник с метлою, подтрепа, гусар, волочащий кривую и длинную саблю, в рейтузах небесного цвета, - в размой тротуара - толкались не так, как вчера, но с испугом, с томленьем, с вопросом, - по улице мимо угла, от которого вонький, разлогий, кривой переулок показывал линию черных, зеленых и розовых домиков тоже не так, как вчера; с косолета над пером заборов виднелася линия труб из-за виснущих сизей фабричного дыма.
       И вывеска "Белоцерковский-Гусятников. Овощи", то же кричала - не "овощи" вовсе, не "Белоцерковский-Гусятников".
       Что же?
       И где начинались базар, крик лавчонок и запахи промозглой капусты со скопищем басок, кафтанов, портков и платков - красных, бледно-лимонных, оранжево-синих и черных - стояло огромное:
       - Рррр! Будто кричали:
       - Пора! Но кричали:
       - Уррр...
      
     

    * * *
      
       Быстро, бесшумно летела карета по улицам; не замечали ее; и не сопровождали глазами и вздохами:
       - Скорая помощь!
       - Везут!
       Не до этого было, когда побежали мальчишки с листками и с криками:
       - Мобилизация!
       Здесь уж подводы сроилися; у интендантства: а там собиралась толпа, потому что пошел баталион: воркотал барабан.
       Раздавалось:
       - Ура!
       Но казалось:
       - Пора!
       Начинался пожар мировой: где-то молнья ударила.
      
       Кучино,
       24 сентября 1926 года.
      
     

    Конец второй части первого тома
      


« Пред. - След.
 
Вернуться
ГЛАВНАЯ
КАТАЛОГ СТАТЕЙ
ВСЁ СРАЗУ

Direct/ADVERT


Direct/ADVERT

MarketGid



Rambler's Top100