Белый Андрей Крещеный китаец |
Страница 9 из 12 ПФУКИНСТВО В нашей квартире давно поселился "старик", прибывающий в комнаты ночью: из комнат, им замкнутых; там - кладовая, в которой я не был; туда, вероятно, проходят чрез темную комнатку (водопроводчик выходит оттуда); "старик" коренится давно в кладовой - в паутиннике: Пфука! босой, толстопятый, в исплатанных старых штанах, обвисающих с кожи не содранной шкурой, косматый, щербатый; зеленый и бабий живот, выпирающийся выше штанов, улыбается пупом в косматые ребра, где слабо болтаются две полу-бабьих отвислины: проборадеет он жеванным войлоком, тихо открывши скрипучие двери; и - - комнаты! - - комнаты! - - строятся по коридорному строю: - - дичая, висят паутинники; шлепают громко босые ножонки - туда, к старику, привалившему в свой паутинник, припавшему к собственной лапе и серой, и грязно обросшей - сосать; ковыряется ей, сжавши ржаво-оранжевый гвоздь; ковыряет грибное, сушеное ухо; а лапа окована ржавым кольцом, восклицающим связкой ключей: от квартиры. Он пфукнет, - - как еж! - - равнодушно кидаясь на всякого, кто ни просунется; и от усталости быстрого бега протянет слюнявый язык; побежит через комнаты (ах, путь далек, путь далек!) до столовой, где бабушка скорбно гадает, боясь, что червонный король, или староста наш, Светославский, покроется пиками; и - ей в колени. - "Чего ты, Котеночек?" - "Это - Петрович!" - "Войдите, Петрович!" Петрович и входит. Задохнешься в беге - одно остается: упасть, закрыв личико - лбом в паутинники: в пол; и ты ясно горячее пфуканье мокрого носа в затылок: услышишь; нет, нет, не кусается... Ночью откроется скрытая дверь; и со связкою ржавых ключей Босоногий - "топ-топ" по квартире; завозится: нюхает, перебирает, ворочает, вдруг начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей в пол, и зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать блох у хвоста меж зубами; он ищется там; и - потянет, потянет: - - босыми ножонками топаю в прошлое; ах, - там все огненно: вспыхнут два глаза, как свечки; я, схваченный, - в диких прыжках (на спине!) с половицы - на стул, да на стол, да на дверь: по годам, по векам, - к подоконнику: вынута вата, стаканчики с ядом; повис берендейкой, повис над Арбатом; от каменных виноградин: вот желоб зеленый, - по желобу к крыше, туда, к безотцовью: не взлезем; двенадцатый, двадцать пятый, сто первый этаж; нет и стен; только желоб - тычком в необ'ятности... кончился! Желоб, расшатанный, вот подо мной закачается; время течет из него подо мной в расширение желоба; дрыгая свешенной ножкой, - над чем я - свалюсь, в безызвестие - ах, потому что "в т_а_к_о_м п_о_л_о_ж_е_н_и_и" сесть! Коренится решимость: отсиживать здесь без обхвата чего бы то ни было; то, за что можно схватиться, - во мне; чтоб схватиться, я вывернусь; что же? Превысивши грани, я вышел и - сел: на тычок математики! Я - математик, благуша - кричу благим матом. - - И-ах! - - оглашая "н_и_ч_т_о", я стремительно падаю так, - - как копье одичавшего скифа на мертвого перса, и как звезда, прободавшая землю, - раскрытое темя младенца - воспламеняется: в мозге - - все вспыхнуло: - - блеском свечи!.. . . . . . . . . . . . . - "Котик, Котеночек мой, Котосёночек мой: что с тобою, мой маленький? Что ты, голубчик? Мы - здесь: успокойся!" - болтакает что-то. - "Ах, что с тобою?" - болтнуло. - "Что, что? Это - мы, это - мы: это папа и мама!" Я, тихий безумок, я вижу худышку-голышечку, маму, волною волос мне покрывшую грудку мою и об'ятьем, мне радостным, жарко припавшую; вижу и папу, со свечкою: в сером халате, косматый, он пфукает, морщится заспанно так, изуверски; раскрытая грудь - волосата; на ней чуть намечена вислость - какая-то полубабья; он - бекает: "Ты, братец мой, как же так, стало быть... да!" - "Предаешься, брат, ты атавизму: переживанию первобытного человека..." - "До свайных построек!" . . . . Но мама бобыней надулась на папу. - "А я говорю вам всегда: вот плоды от науки..." - "Ребенку играть! Ну чего пристаете к нему вы: все "с_и_л_ы" да "с_и_л_ы"... - "Какие там "с_и_л_ы"... - "Ребенку - попеть, порезвиться, а вы с "м_а_т_е_м_а_т_и_к_о_й"... Он и кричит: "А_ф_р_о_с_и_м". - "Это что же такое, мой маленький?" - "Кто это там Афросим?" Безупокои ночные уходят, сменясь упокоями. . . . . . . . . . . . . . . Светоедная ночь об'едает мне все, даже сон; и - заводится около; и чернодумно опустится в кресло: сидеть до рассвета - глубокими "мраками, мне говорящими: - "Нету пределов!" Везде - неизменность отсутствий чего бы то ни было; и - неизменная верность темнот, неизменная злоба пустот; вдруг - она протупеет предметами; и просинеет меж ними присутствие утра: - - чернильные сини развеются в синие сини; и серые бесы заводятся; серые бесы уселись на спинку сутулого стула; я знаю: когда расцветет, - это будет белье; облекусь я в него: так все бесы оденутся утром, и - снимутся утром, чтоб бегать по комнатам: - - серые бесы - - сомненья мои - - зацветает: сблизилось все; вот и стул, и на стуле белье, дозиравшее только что мертвенной мордой; стена выступает уже над кроваткою в месте отсутствий чего бы то ни было; и - закрывается мрак; прилепляется детская комнатка гнездышком к малой кроватке, висящей над пропастью; в гнездышке - я; чтоб оно не упало - подставился дом Косякова, а под него подставляется весь земной шар; - - прилетели из ночи опять на Арбат! Уже белое, белое все: Генриэтта Мартыновна там папильоткой встает над постелью. - "Genug!" - "Genug schlafen: neun Uhr!" - "Ах, какое "genug": я без сна провалялся!" Квартира скалой выступает: потоки событий ударятся, пеной своей облизнут непробойные стены; скрипят половицы под качкою временных волн; все составы событий, увы, расстаются в неставы безбытий: лишь стены одни остаются; в пробежное время бежим неизбежно: я - с кубиком, мама - со шляпной картонкой, а папочка с новой брошюркой своей: "О радикале е-и_к_с"; но всеедное время грызет все, что есть, загрызет все, что есть: будет нечего есть! Семиноги недель пробегают стремительно; громко скрипят половицы под тяжкой ногою: то время проходит все ту же дорогу: хромает часами на черную ногу; и все оседает под действием времени: пол, доктор Пфеффер, живущий под ним; Пильс, кондитер, живущий под доктором Пфеффером; дом Косякова давно оседает; под ним оседает земля; надувающий ветер погромом проходит по крышам!.. Да, все изменяется в ветре и времени: более всех изменяются люди; Предметы - прочнее; но им я не верю: - - поблескивает позолотой картина Маршана - резьбою украшено кресло; но в спинке - дыра с пропирающим зубом пружины и с войлочным волосом; за позолоченной рамой - пылища; пианино, откуда звучит - э_т_о в_с_е, отодвинув, увидели доски; а то, о чем пелось, и что накричали под пальцами клавиши, - где оно, где? Коленкор? Да он порван... Игрушки, в которых мне виделась жизнь, как в малиновом клоуне, щелкавшем в бубен, когда нажимали на грудь, - оказались набитыми: волосом, войлоком, - - как и малиновый клоун набит этим войлоком! - - Что ни сломаешь, - увидишь пружину, которую я вынимал отовсюду, ломая игрушки. О, серые бесы, - сомненья мои; недобудно коснею я в вас! . . . . Любопытство мое оттого, что не верю я сказке предметов; и - знаю, что за картиной Маршана не дали, а пыль на стене; за узором обой - безобойные стены; и то, что приставлено к ним, отлетит и иначе расставится, как кабинетик, который явился в том месте, где были постели: две рядом; перелетели предметы; и мамочка спит в комнатушке при нашей гостиной, распространяясь в гостиную и выгоняя оттуда захожего папу: - "Идите отсюда: чего вы слоняетесь!" Помню: - - проснешься: столовая - здесь, а гостиная - там; это - мамочка: все-то она суетилась, перетирала, меняла, покрикивала, перегоняла меня, Генриэтту Мартыновну, папу из комнаты в комнату и заставляла надеяться, что наступает теперь, после всех изменений - прекрасная жизнь; оставалось по-прежнему, волосом, войлоком, пылью и псиною; псиною пахло разлапое кресло. - - Напрасно старается мамочка все украшать очень сложным составом предметов, обильно свезенных с Кузнецкого Моста; составы предметов - неставы: распались! . . . . Два важных события в жизни предметов я помню; атласная мебель протерлась: ее просидели; мотались оборвыши; грязная вата торчала; в местах, где обычно профессор клонил седину, обозначились темные пятна его непромытого волоса; тут появился закройщик с Кузнецкого Моста: и показал лоскуточки материи; нравился синий, с глазочками; но - заказали оливковый; перебивали материей кресла, оклеили стены; нарядно висели густейшие шторы оливковых, темных оттенков; а кресла нахмурились, новым атласом; такие же точно обои глядели со стен; был повешен тусклейший зеленый фонарь, освещавший все это рассеянным светом; нарядно, но - пасмурно; цвет надоел: я грустил о пунцовых обоях, о прежней обивке; я помнил пунцовый сквозной абажур, с черным клювом, с совиными глазками; отблеск пунцовый дробился в паркетах, - не этот, зеленый и бледный; теперь вот войдут; и - померкнут зелеными лицами; смотрят зелеными лицами; кажется мне: с появленьем оливковых кресел - нахмурилась мамочка: красная сказка предметов померкла в зеленую прозу: - - Напрасно старался утешить - Иван Николаевич Горожанкин, заведующий ботаническим садом, когда подарил неожиданно он тростники, рододендроны, фикусы, пальмы; обставили нашу квартиру горшками цветов; что же - пальмы хирели с немых подоконников, напоминая: все - бренно; все - войлок и волос! - Так - да: так и все... Николай же Ирасович - тоже вот: пыль, - так и все!" - Это - Пфука. . . . . . . Гляжу в коридорчик; он - кажется мне подозрительным местом; уж сумерки: сели все крыши в темнейшие ниши; грызунчики-мыши - играют все тише; из коридора опять принялся к нам заглядывать... Пфука: - - выходит, садится на спинку сутулого стула; когда рассветет, - обернется штанишками он; иль - рубашечкой станет, да, да: эти бесы-одежды; оденутся утром; и снимутся вечером; будут по комнатам бегать они, повисая чехлами и... мертвенной мордою; и я кричу: - "Афросим" - - непонятное слово, ключ к тайне, смыкающий жары и шар! Расширяется жар по ночам, развивается очень отчетливо шар - по утрам: географией Индии, Персии, Скифии; шарик земной - жаровой; жар ночной - шаровой: - "Афросим!" Уверяли меня, утешали, что нет "Лфросима", а есть "Афросинья", "Петрович", "мужик"; но я знаю: то самое расширение органов тела без кожи, в сплошной неохватности, - не от Петровича, не от Антона (Янтонов огонь-это что!); нет, "м_у_ж_и_к" ни при чем: - - знаю: желоб, которого не одолеешь сто тысячу лет: позвоночник; я полз от червя до гориллы, до... до... расширения шара: моей головы, на которой пытаюсь усесться; и падаю вновь: в допотопное прошлое. Слышал от папочки: - "Перевоплощенье, Лизочек, - гипотеза древних, согласно которой мы, так сказать..." - "Индусы - верили и Пифагор признавал; и я, знаешь ли, так сказать!" - - Нежно глядел за окно: на персидские краски павлиньих закатов: - - вселенная, мне подпиравшая пяточки, тут отставлялась; я - жил без подпоры; ударные мнения папы о маму, и мамы о папу (- "Перевоплощение - вздор!") - - превращались в толчки двух свинцовых шаров, быстро пущенных справа и слева по слабому пятилетнему телу: сплошные раздавы! Я - выдавом бреда был выперт в закожное; и ощущение гибели - крепли: в крушенье устоев - физических, нервных и нравственных; поколебалась "зависимость" мне в независимость: да - и пустую, и черную. Этот тычок в "н_и_к_у_д_а" - преступленье. . . . . . Сырой, многокапельный желоб - закапал; и - капает; из желобов слабым треском везде вылетали сосульки; халвели снега, прорыхали; полозья, как ножики, резали прямо до камня; пошли сквозняки в ветрогонные дни; снегопады сырели. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Так стал независимой переменною я, несогласный с законами папы, что силами тяготения дом не летит вверх тормашками; ночью летаем мы все вверх тормашками, ширясь; закон тяготенья не действует; все разобщается, не тяготея ни к папе, ни к маме (шлепками ее я отшлепнулся прочь). Началось - разобщение: - - американец, сидевший над нами, себя ощущал очень крепко, а мы, - разобщенные, - падали крышею дома на пламень созвездия Пса... - . . . . . - "Афросим!" Просыпаюся - - склянное, синее утро; живые огни - на снегах, как посыпанных битым стеклом - - просыпаюсь со смутным сознанием: - - разум не нужен; без правила, грани, вины - ощущаю себя; все же я виноват; во мне крепнет сознанье: "вины без вины". Вспоминаю: - - зачем это папа кричит на меня, когда я с перепугу запутаюсь в мыслях о маме, которая может проснуться; послушаешь - ты виноват; не послушаешь - ты виноват: - - виноват без конца; виноват и один: виноват - до конца, виноват - без причин!.. - - И за все тебе влепится звонкой пощечиной! Я угождал, проживая в сплошном беззаконьи; выпискивал маленьким ротиком выдумки, чтобы скорей, оторвавшись от этих зловещих миров, - отвертеться от орбиты: кануть - - в развитие: э_д_а_к_о_г_о к_а_к_о_г_о-т_о с_в_о_е_г_о - - м_о_е_г_о! - . . . . Вот к полудню рисуется вычертень золотоливною струйкой, к полудню взрыхлеет; и все прослезится; и все - бриллиантово станет, чтоб вечер покрыл закорузлою пленочкой; хряскает ярко-ледяная рдянь под ногами. А то - моросеей и мягкой мокриной прослякотит улицы слабый февраль; желто-ярый туман прилипает к окошку: а папочка шепчет Дуняше: - "Вот вам: наша барыня - от нездоровья, от нервов!" - "Обидно-то как-с!" - "Потерпите: вот вам". . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И мне нить преступленья ясна: эти нервы - последствия трудных родов; беззаконие я учинил перед мамой, явившись пред нею; и после: вселил я раздор между нею и папой; преступно - самосознание: - - вечно казаться незнающим! - - Да: и узнай это папа, - он рухнул бы вниз головой, с кабинетиком: семь же шкафов, ударяя в глухой потолок, проломили б отверстие; папа бы с томиком Софуса Ли, математика шведского, рухнул туда: - - в свои черные пропасти! . . . . . . . . . "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е" - пропасти: сил разобщения; "г_в_о_з_д_ь" - беззаконие; я. до него дохожу, вылезая ногами: свергать все устои и опрокидывать правила; - - пфукает Пфука во мне; проходил, приходил: головастой гориллою, скифом (- "Перевоплощение, мой Лизок, так сказать!"); нанялся в родовые, в родные и в скотные, стал - родовым домовым; - - да! - - Он, папою в папе отчмокав, зачмокает мною во мне; очевидно: вселенная, - "пфукинство!" . . . . - "Э, да жарок появился!" Кислятится слякоть; все кашляют; кашляю я; ждут Смирнова, домашнего доктора; тельце - горячее: в жилах, в ушах очень явственно: шукает, пфукает; жду я, что Пфука - босой, толстопятый, в исплатанных старых штанах, из дверей коридорных просунет свой войлочный волос; и кажется мне, что зеленый и бабий живот, выпирающий выше штанов, барабанно баранит тупым, глупым пупом. Звонок: два звонка (и в дверях, и в ушах)! Это доктор Смирнов; он вбегает ко мне: старичок - желтечки под усами, а - как тараторит! - "Не говорите" - мотает он лысой головкой - в очках, в золотых: - "Э, да что! Да-да-да, да-да-да, да-да-да!" Рубашонка подкинется, и - головою прижмется к горящему тельцу: трубою приткнется; и "т_у_к_и" своим молоточком по телу: - "Вздохни-ка... Еще... И еще... И еще: глубже, глубже; так... так... Ага!" Помотает головкою, перебегая от тумбочки к столику: пишет рецепт; прописав, веселейше прихлопнет в ладоши: - "А ну-ка, брат: ну те-ка; ты-ка касторки: касторки сперва", - подопрется рукою с трубою в почтенную талью; другой соберет белый клок бороды, поднесет его к носу; и фыкнет задумчиво в клок бороды: - "А потом: тут вот-эдак клееночку; и на клееночку, эдакую вот, тряпочку... Вчетверо надо сложить, выжать воду... И ваткою, ваткою сверху... Держать три часа..." - "А потом?" - "То же самое делать!..." Запросишь: - "Мне кисленького..." - "Ни-ни-ни, ни-ни-ни, брат: ни-ни, ни-ни-ни..." Тут обступят Смирнова: и папа, и мамочка. - "Что?" Он - заморщится, заморгает и перетрясом головки с "ээ, ээ" он прокислится желто-лимонной гримасою, вскинув на папу очками: - "Ээ, форррменный бррронхит!.." И - тотчас же: безо всякого перерыва: - "А ты-то - что, брат?" (Он товарищ по классам: как встретятся, так принимаются "т_ы_к_а_т_ь_с_я"): - "Я - ничего" - тыкнет папочка -"ты-то вот - как?" Перетыкнувшись, друг перед другом они остановятся; и не умеют сказать ничего, кроме: - "Ты-ка, брат, ты-ка..." Смирнов упомянет про Бисмарка: - "Три волосинки!" И глазки опустит: мычит и пыхтит (пересказано все: перетыкано; не о чем больше); и хватит ладонью в ладонь, как испуганный, выстрелив возгласом: - "Ну, брат, прощай: брат, - больные, больные!.." Схвативши картуз (он ходил в картузе), запахнувшися в шубу, мотая седою бородкой и эдак, и так, как ошпаренный, выскочит он с...: - "Да-да-да, да-да-да, да-да-да... Не говорите мне: три волосинки, и-все тут... да-да, да-да-да!" Мне уж легче; и всем как-то легче; естественно: "ф_о_р_р_р_м_е_н_н_ы_й б_р_р_р_о_н_х_и_т!" - "Да-да... Чтобы кислого: ни-ни-ни-ни; чтоб клееночку, ваточку, тряпочку". Все исполняется; и говорят про Смирнова: - "Сергей, вот, Васильевич: все он такой же; и весел, и бодр; холостяк и простак". - "Да, Сергей, вот, Васильевич: он - веселейший, простейший; и - умница; вот за кого бы отдать нашу Дотю: интересовался ведь..." - "Да, но она - фырк-фырк-фырк!" Мне приносят капсюли; откроешь, - капсюли какие-то липкие; смотрят главами, в бумажечках, как от конфет; уже знаю: дотронешься: так и - начинает капсюля: глазами вращать! Вспоминаю: - - такие глаза - Докторовской; касторовыми глазами вращает на очень красивого Грота она; и противлюсь: противно; касторовый глаз Докторовской и сладко, и липко мне давит язык; проглотить не могу; и он - лопнул во рту; что тут было! - - Я принял его, когда папа, ввалившися с новым стишком, сочиненным по этому поводу, мне прокричал его в ухо, пока я капсюли глотал, улыбаясь слезинкам: Все - напрасно: ах, ужасно!.. Ах, касторовое масло! Что за слезы? Что за вид? Все - напрасно! И прекрасно: Котик - ясно: это масло Прекращает твой бронхит. Не напрасно мне папочка пишет стихи: ими он созидает огромную мощь надо мною; он - мощный: таит; я - прочел эту тайну; и с'ел - то, запретное; круглый комочек колотится: яблоком - в горлышке, пучась ночами, ломая мне грани, развитием древа, с вершины которого кушают яблоки. Пал, как Адам, вызывая догадку у мамы (она - проницательна); вот она входит к больному "развитием" (входит ко мне); и попробует лобик: - "Жарок еще есть!" И на ней - крылорогая шляпа; и - в черной вуали, в своем чернопером боа, в черной кофточке, в черных перчатках, с не очень широким турнюром проходит в переднюю, осведомляяся, где нафталин: скоро спрячется зимнее; шубы отправятся к Белкину, - на сохраненье от моли. Мне кажется: мамочка пробует лобик не потому, что - жарок; потому, что растет этот лобик (шарок этот лобик); - - все то, что является днями, как круглый и твердый шарок, то Ночами - жарок; и жарок - от "р_а_з_в_и_т_и_я": - - Семечко зрелой антоновки, пахнущей папою, бухнет, ломотою лобика: ломит мне лобик, ломает мне лобик двумя роговыми ветвями; вот - кончики веточек - - ро- жки - - прорежутся! Ах, обнаружится: яблоко - с'едено! Веточки - прячут; но листик один обнаружен: он - фиговый; вырастет, вырастет фига; и стало быть: дело не в книге, а в фиге (под книгою). . . . . . . . . Дунуло теплою ветренью; снеги промякли; окапалась улица; мокрые стены казались древнее, роднее и меньше; так бросило в слезы Арбат; закрепилось крутой гололедицей; месяц, простой умеркатель, стал ясный мерцатель; тянуло из воздуха мартом; закапали дождики. Месяц весенний пришел ледорочею рдянью, которая днем - разливанные лужицы, вечером - пленки и пленочки льда и хрупчайшие крылья стеклянных стрекозок, и висень сосулек; на сухости чаще сыреют темнейшие плеши; и нет уже белого снега, а - желто-коричневый, желто-навозный; бегут в три ручья - в проходные ворота: бумажки, коробочки, вынос песка со дворов. Наконец, я поправился: и - мы выходим гулять, в первый раз... Где снежок? О, как все изменилось! Люблю наблюдать подворотни весною: - - и знаю, откуда что вытечет: с этого дворика будет сочиться чистейшая ясность; из этого - мутная, бурая жижа; сольются: и муть просветлеет, и ясень буреет; а от Гринблата выносятся: семь цветов радуги; если увижу я радужный круг, это - значит: он вытек из дворика, принадлежащего к белому дому, Гринблатову. Март: да, на улицах ходят в обновках; и барышня в синенькой кофточке ясно колышет своей краснокрылою шляпой, в седой вуалетке, развеявши ранее сроку малиновый зонтик; идет молодой человек в очень желтом пальто, в очень красных перчатках и в новых калошах; да, все- стали куцые: шубы исчезли, хотя под ногами еще шоколадная грязь, примерзая, становится бледною твердостью; розовы щеки; и розовы носики барышень; белые зайки, висящие кверху ногами у входа в мясные, исчезли: висят только серые зайки - глядят окровавленной мордочкой; запахи дыма и гари сменилися запахом тухлых яиц; зеленные лавчонки воняют капустным листом; продаются моченые яблоки. В доме счищают замазку; и - грохнуло, затарарыкали: хлопоты топотов, ропоты рокотов громких пролеток, которые медленно тащутся после летучих саней; у извозчиков выгнуты спины; и всюду шлепки: липкой грязи. А там - самовольный дымок самобежно проходит барашками в небе; и - голос разносчика: - "Свежие яйца" - - врывается в форточку... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Ах, как позорен поступок - мой, собственный: с'есть втихомолку селедочный хвостик: с судка! - "Где селедочный хвостик?" - "Дуняша?" - "Опять!" - "Безобразие..." Мама кольцом с бирюзою - бирюзою как шваркнет о столик: и вот - бирюза от кольца отлетела (кольцо будет отдано в чинку к Распопову, мастеру дел золотых, - на Арбат). - "Генриэтта Мартыновна", - мамочка тут развела свои руки и бросила Голову - перед собой: к Генриэтте Мартыновне: - "Вы, может быть?" Глазки (пьявки!) - впились; Генриэтта Мартыновна бросила в скатерть* салфетку, порозовев еле-еле. И - в слезы: - "Nein, nein!" - "Gott sei dank!" - "Еще я не дошля до такови!" И - вышла из комнаты; тут вот во мне что-то екнуло: я то - дошел! - Мне представилась участь моя: - - Мама быстро ко мне подойдет, и за ручку меня больно дернув, подтянет к себе, отпихнет, помахает руками: - "Воришка: селедочный хвостик - украл!" И схвативши гребенку, гребенкою примется кудри отчесывать, чтобы открыть большой лоб; а на лбу-то - направо, налево - растут желвачки, то-есть рожки: - "Смотрите!" - "Любуйтесь!" - - Так ясно представилось мне; между тем: папа, пальцами забарабанил по скатерти: - "Ты, мой Лизок, - ты напрасно: ай, ай - как же можно... Девица из бедной, лифляндской фамилии, - и... подозренье... Селедочный хвостик!" Но мамочка, шейку прижавши, и выдавив свой подбородочек - уф: Пуф-пуф-пуф! - "Вы - не путайтесь: с'ела ж она двадцать пять мандаринов недавно; вошла Я - взялась за мешок с мандаринами: кожа да косточки! Где мандарины? Искала, искала: Дуняшу ругала, ругала; она - и призналась: "Я - скушала". - "Как, говорю, - двадцать пять?" - "Да: сначала один; он - понравился; после - другой; так один за другим я и скушала. Вы извините, пожалуйста". Я говорю: "Как же вы не больны?" - "Ничего!" отвечает". - "Пожалуйста, вы уж не путайте: знаю, о чем говорю..." Папа руки развел, да как грохнет от хохота: - "Как, двадцать пять мандаринов?" - "Ха-ха-ха-ха-ха!" - "Без холеры?" - "Могу сказать..." - "Да!" - "Удивительно ограниченная натура..." Забыли они о селедочном хвостике; я - не забыл; и - упал маме в руки. - "Я... я!" - "Что такое?" - "Селедочный хвостик: такой показался мне вкусный!" - "Так - ты?" - "И - ни слова?" - "Тихоня!" Но папа, вскочивший с салфеткою, бросился прямо ко мне; и в ладони свои защемил мне головку: - "Ах, как же с!" - "Селедочный хвостик!? - "Оставьте ему его хвостик!!" - "Оставьте селедочный хвостик!!!" И мама оставила. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Стал я "тихоней," - о, если бы знала она, в какой мере! И так она что-то косилася(чуткая)! Папа не знает, что быть нам друзьями нельзя: развиваться мы можем без Мамы - не с мамой: украдкой; и папа - не знает, что развивания вредны мне; грешные чувства приходят; поэтому я развиваться люблю, понимая, что яркая бабочка крылья свои развернула из кокона; из зоологии Бэра читал это папа, который читал для себя одну книжку: наглядного обучения; и научившись наглядно учить, обучает наглядно меня: зоология Бэра у нас появилась; вот он пригрохочет, почешет себе под губою изогнутым пальцем; и - воздух вбирая сквозь зубы, как сладкий сироп, указует рукой на картинку гигантского дуба; и - станет румяным проказником: голову выгнул, и смотрит, поставив два пальца под стекла огромных очков: и - ноздрит, и - сопит: - - а на срубе гигантского дуба - площадка; мужчины и дамы танцуют на срубе... - "Ти-ти" - ковырнет носом в воздухе - "ти: вот-вот-вот!" - "А, скажите, пожалуйста!" - "Дерево!" - "Американское!" - "Вот так уж дерево!" Перевернувши страницу, подпрыгнет на стуле, разводит ладонями в воздухе: - "Вот, братец мой, - так скандал; цепкохвостая, знаешь ли ты, обезьяна" - играет словами он. - "Ну - повтори". Повторю: - "Цепкохвостая!" Нос, как лягушка, запрыгает: - "Каменный это баран: он бросается, шельма, с откосов, себе на рога". Переполнен зверями рот папы (и я - озверючился); весь он - зернильня; головка моя - острый клювик; она - наклевалась зерном, зерном знания; мама из спальни кричит: - "Вот!" - "Сюда!" Она - знает, что это развитие - "п_ф_у_к_а"; оно - родовое, домашнее, скотное; ходит по жилам моим; буду - "п_ф_у_к_о_ю" я; буду днями, надевши очки, вычислять, а ночами - топорщиться, шириться; буду - "м_у_ж_и_к" - толстопятый, косматый - показывать бабий зеленый живот, выпирающий выше штанов, и косматые ребра, где еле намечены две безобразных отвислины; буду ходить в таком виде к... Дуняше, выслушивая от Дуняши упреки, что ей очень стыдно... с таким мужиком. Знаю, знаю: "селедочный хвостик" - начало конца; будет более Важное - хвост "белорыбицы" от Генералова! Будочник схватит; меня - приведут: - "Посмотрите: с хвостом!" Папа хмуро уставится, чтобы - дойти до "гвоздя": до меня! - "Ну, а этого негодяя, Лизочек, мы..." Изгнан! И - "р_а_й" водворится меж папой и мамой: пойдут в исправительном доме, пойдут выколачивать медной, ременною пряжкой "с_в_о_е" из меня. Когда мама дирала за кудри, одной стороной я молился за "грешницу"; ну, а другою я ведал: права-то - она, что дирала за грех первородный, за "п_ф_у_к_у"; и - ночь приходила: со связкою ржавых ключей босоногий - "топ-топ" по квартире: завозится: нюхает, перебирает, ворочает, вдруг начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей в пол; и - зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать блох у хвоста; и босыми ножонками топою в прошлое; ах, - там все огненно: вспыхнут два глаза, как свечки; я - бёзымень схваченный: в диких прыжках - по годам, по векам, и по желобу: лезем, не взлезем: - - а желоб - мой рост; я - на желобе, дрыгая свешенной ножкою, явно превысивши грани - с тычка (математики) - - падаю!.. - "Котик, Котеночек мой, Котосеночек мой: что с тобой? Что ты, маленький? Мы это: папа и мама..." А папа в халате - косматый (раскрытая грудь - волосатая): - "Ты, братец мой, что же: ты эдак-то вот развиваешься?" И - шлепикам прошмякал назад, в свою комнату; слышу - ворочается; и чихает: не спится ему; чифучирит он спичкою, тыкаясь в томики Софуса Ли, математика шведского; прежде, когда две постели стояли там рядом - он спал, не читал, все бояся спугнуть мамин сон, очень чуткий; теперь кабинет превратился в гостиную, спальная комната обращена, в кабинетик; там возится он, чифучиря, чихая и пфукая; серые бесы заходят туда; знаю: серые бесы - бельё. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Кучевые туманы, серея, завесят и небо и землю; и время, испуганный заяц, прижав свои уши, бежит в зажелтевшую мразь. . . . . . . . . . . . . Удивителен я: одевают - в шелка, в кружева; и кокетливо вьются темнейшие кудри на плечи; и лоб закрывают - до будущей лысины; - - Я - - точно девочка. Кудри откинуты: - - лоб изменяет меня; ротик - чуть-чуть увеличен; он - дернется полуулыбкой, лукавой, двусмысленной, а из бессонных глазенок, прищуренных, севших в круги, стемневших, огромнейших орбит проступит глазищами - - празелень: страшная! - - Локоны, платьице, банты - личина: оранг-утанг приседает за ней! . . . . . . Поскорее ему котелок, Поскорее ему сюртучок И сукриные тонные брючки: Засовывать ручки! . . . . . . . . |
||||||||||||||
|
|